Дюбуа первым перешагнул порог, растворяясь в серой пелене тумана. Синдикат возвращался домой.

Сырое, промозглое утро только начинало сочиться сквозь рваные полосы тумана над янтарской котловиной, когда тяжелая броневая плита внешнего шлюза с шипением опустилась за спинами наемников. Воздух за пределами бункера пахнул ледяной болотной жижей, прелым камышом и застарелым машинным маслом, вытекавшим из распоротых брюх брошенных в низине экскаваторов. После душного тепла кают-компании и медицинского спирта этот утренний холод хлестнул по лицам отрезвляющей пощечиной, мгновенно вымораживая остатки хмеля и заставляя глубже вжимать шеи в воротники камуфляжных курток.

Пятерка шла мерным, пружинистым шагом бывалых ходоков, которым не впервой отмахивать десятки километров по бездорожью. Впереди плыли широченные плечи ван Дейка: голландец нес свой пулемет на плече стволом вниз, мерно покачивая тяжелым коробом и не обращая внимания на глиняные ошметки, летевшие из-под кованых подковок. Чуть поодаль скользил Бранислав, привычно выискивая взглядом безопасные переходы между заболоченными промоинами. Докер со Смитти замыкали строй перед Дюбуа, то и дело переругиваясь вполголоса, чтобы разогнать утреннюю сонливость и ломоту в негнущихся коленях.

— Знаешь, Питер, — сиплым от табака басом протянул Докер, поправляя на животе широкий ремень гранатомета, — твой Сахаров, конечно, мужик душевный, и ректификат у него что надо, но после его щедрот у меня во рту такое чувство, будто взвод матросов неделю ночевал в моих деснах, не снимая сапог.

— Меньше надо было соленые огурцы спиртом запивать, островной философ, — не оборачиваясь, прогудел ван Дейк. — Я же тебе русским языком говорил: спирт любит меру и сало. А ты навалился на банку с лечо, словно тебя три года на сухарях держали в тюрьме Ее Величества. Скажи спасибо, что ноги не заплетаются на рельсах.

— У кого заплетаются? У меня заплетаются⁈ — вспыхнул англичанин, демонстративно перепрыгивая через торчащую из гравия шпалу. — Да я в таком состоянии на Фолклендах по скалам козлом скакал, пока аргентинцы по нам минометами клали! А вот Смитти твой точно сейчас носом в канаву клюнет, глянь на него: серый весь, как прошлогодний кирпич.

— Сам ты кирпич, гундосый, — огрызнулся бритт, передергивая плечами от сырости. — У меня в висках после вчерашнего ножа до сих пор звенит. Лаборант этот, недоумок очкастый, чуть мне сонную артерию не вскрыл своим кривым броском. В следующий раз я ему вместо мишени собственную задницу нарисую, чтоб не промахнулся.

— Разговоры в строю, — спокойно, без злобы бросил Шрам, шедший замыкающим.

Француз держал укороченный пулемет на локтевом сгибе, не спуская глаз с холмов по левую руку. За спиной у наемника туго сидел набитый до отказа ранец: пачки хрустящих европейских купюр приятно давили на поясницу через плотный кевлар, а в боковом кармане мерно постукивал пенал со спасенными блокаторами. Работа была закрыта на совесть, счет пополнен, но расслабляться на тропе между Янтарем и Мёртвым городом мог только смертник или круглый дурак.

Местность здесь была дрянной, изломанной давними оползнями и тектоническими ударами первых Выбросов. Тропа петляла по дну глубоких, извилистых оврагов, где чахлый ольшаник перемежался серыми песчаными осыпями и завалами битого бетона. Справа тянулись мертвые лесополосы с голыми, расщепленными молниями березами, а слева поднимались глинистые валы, скрывавшие радиоактивные могильники брошенной инженерной техники.

Они преодолели едва ли половину пути, миновав полуразрушенный путепровод над пересохшим ручьем, когда Зона внезапно изменила свой ритм.

Это началось не с грохота и не со вспышек.

Сначала просто умер ветер. Только что свистевший в голых ветвях сквозняк оборвался в одно мгновение, словно кто-то зажал вентиляционную трубу гигантской ладонью. Осенний туман застыл неподвижной ватной стеной. Пропали все звуки: ни далекого вороньего грая, ни хлюпанья грязи под чужими лапами в камышах, ни привычного монотонного гула янтарского генератора за спиной.

А следом на перепонки навалилась чудовищная, свинцовая тяжесть.

Воздух в овраге сделался густым, плотным, словно жидкое мыло. Барометрическое давление рухнуло вниз с такой скоростью, что в ушах тонко, невыносимо зазвенело, а челюсти свело тупой судорогой. Пьер замер на полушаге, шумно втянув воздух ноздрями, и почувствовал, как на зубах и нёбе осел отчетливый, едкий привкус окислившейся медной стружки и старой батарейки, какую в детстве пробуют языком на спор.

— Твою дивизию… — выдохнул Бранислав, резко остановившись и подняв автомат к груди. Хорват медленно провел тыльной стороной ладони по губам: — Медь… Во рту медь стоит.

Наручные дозиметры и детекторы наемников ожили разом. Приборы не просто стрекотали — они заверещали на высоких, захлебывающихся нотах, заполняя тишину оврага паническим электронным писком. Стрелки индикаторов пси-поля метались от упора до упора, словно сошедшие с ума компасы на железной руде.

Шрам вскинул голову к небу.

На севере, со стороны ЧАЭС и Припяти, горизонт на глазах наливался густым, чумным, неестественно ядовитым фиолетовым светом. Это был не закат и не рассвет — небесный свод раскалывался пополам, и из этой трещины выползала исполинская подушка тяжелых, клубящихся туч цвета гнилой сливы. Облака не плыли, они бешено кипели, выворачивая свое нутро наружу, а внутри этой черной бурлящей массы беззвучно, паучьими сетями ветвились багровые, налитые кровью молнии.

— Выброс… — прошептал Смитти, и его лицо мгновенно потеряло остатки краски, став пепельно-серым. — Но ведь Сахаров божился, что до следующего цикла минимум трое суток!

— Сахаров твоей задницей не рискует! — рявкнул Дюбуа, и в голосе француза больше не было ленивого спокойствия. — Это не рядовой сброс, это сверхмощный! Заводской генератор пробил брешь в куполе! До базы полтора километра по прямой! Ноги в руки, мать вашу, бегом! Сбросить всё лишнее, оружие к телу! Бегом-м-м!

Командовать дважды не требовалось.

Пятерка сорвалась с места с такой яростью, словно за их спинами разверзлась сама преисподняя.

Никакого строя, никаких тактических интервалов — только бешеный, отчаянный спурт на грани человеческих возможностей. Тяжелые армейские подошвы с чавканьем рвали раскисшую глину, выбивая комья грязи на пять метров назад. Ремни разгрузок врезались в ключицы, железные короба и подсумки молотили по ребрам, но на боль никто не обращал внимания.

Земля под ногами дрогнула.

Сначала это была мелкая, противная вибрация, от которой заныли кости в голенях. Затем земляной вал справа отозвался низким, утробным стоном: вековые пласты суглинка заходили ходуном, осыпаясь на дно оврага лавинами мелкого щебня. Сзади, перекрывая свист ветра, нарастал колоссальный, инфернальный гул — словно сотня тяжелых товарных составов на полной скорости неслась сквозь туннель прямо по их следам.

Воздух раскалился. Дышать стало больно, каждый вдох обжигал бронхи сухим жаром раскаленного железа. Волосы под шапками встали дыбом, стрелковые перчатки искрили синими огоньками статики при каждом взмахе рук.

— Держись правее! — орал на бегу Бранислав, перескакивая через поваленную сосну. — В балку не спускайтесь, там «холодцы» вспучит к чертям! По гребню идите!

Ван Дейк бежал как разъяренный носорог. Пулеметчик не бросил свой тяжелый «Миними» — он прижал циклопическую пушку к груди обеими руками, опустил голову и таранил кустарник своей тушей, ломая сухие ветви с треском артиллерийского снаряда. Из-под его ног летели камни, тяжелое дыхание голландца походило на работу неисправного паровоза, но великан не отставал ни на шаг, упрямо переставляя налитые свинцом ноги.

Докер споткнулся о ржавый трос, скрытый в бурьяне, с размаху пропахал грудью мокрый песок, выронив гранатомет, но Шрам, летевший следом, на ходу вцепился в воротник его куртки железной хваткой, буквально выдернув стокилограммового британца обратно на ноги: