Высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем песочном комбезе без единой складки. Светлые, почти пепельные волосы трепало бешеным ветром от несущего винта, но сам стрелок казался высеченным из цельного куска гранита. Ледяные, пронзительно-голубые глаза за узкими стеклами стрелковых очков смотрели на наступающих боевиков с той абсолютной, высокомерной брезгливостью, с какой породистый доберман разглядывает помойных шакалов.

— Матерь божья… — выдохнул Лях, приоткрыв рот. — Это же Крид.

Браунинг в руках блондина ожил, выплевывая полуметровые языки пламени. Грохот полудюймового калибра буквально разорвал тишину над портом, заглушив рев вертолетных турбин. Свинцовый поток перечеркнул афганский пикап пополам: тяжелые пули разнесли капот в бесформенное месиво, пробили блок цилиндров и подорвали бензобак. Внедорожник взлетел на воздух оранжевым шаром, разбрасывая горящие покрышки и тела боевиков по всей насыпи.

Виктор Крид даже не шелохнулся от отдачи. Сменив угол обстрела скупым, идеальным движением плеч, он полоснул очередью по цепи наступающей пехоты, заставляя уцелевших наемников картеля в ужасе закапываться носами в песок и бросать оружие.

Вертушка зависла в двух метрах над бетоном склада, подняв вокруг себя настоящую песчаную бурю. Одно шасси с глухим стуком коснулось парапета, удерживая равновесие в воздухе лишь за счет ювелирного мастерства пилота.

— Шевелитесь, калеки! — перекрывая вой двигателей и свист лопастей, гаркнул Крид из люка. Голос его звучал чисто, властно, словно они находились на плацу в Обани, а не под огнем в африканском порту. — У меня керосин казенный, я не собираюсь ждать, пока вы здесь допьете свой кофе!

Турко первым сорвался с места, подхватив под локоть замешкавшегося поляка. Шрам вскочил следом, на бегу прикрывая спины товарищей и выстрелив два последних патрона в сторону рассеявшихся по насыпи автоматчиков.

Прыжок на вибрирующий рифленый пол грузовой кабины отозвался острой болью в разбитых коленях. Лях влетел внутрь мешком, Турок перекатился к переборке, а Пьера за шкирку мощной хваткой втянул сам Крид, тут же ногой захлопывая тяжелую бронированную дверь.

— Пошел, пошел, уходи! — бросил блондин в гарнитуру внутренней связи.

Вертолет резко провалился вниз, набирая горизонтальную скорость, заложил крутой вираж над водами залива и, прижимаясь к самой кромке волн, понесся на запад — туда, где за Мозамбикским проливом темнели берега черного континента. Пули запоздалого автоматного салюта с берега лишь бессильно щелкнули по титановому брюху машины, не причинив ей ни малейшего вреда.

В полумраке кабины пахло керосином, горячим металлом и тонким, дорогим табаком, который Крид курил даже на боевых вылетах. Бывший капитан Легиона снял перчатки, аккуратно пригладил светлые волосы и окинул троицу ветеранов насмешливым, оценивающим взглядом. На его выбритом до синевы подбородке не было ни царапины, а от полевой формы веяло кондиционированным воздухом штабных кабинетов.

— Вы выглядите как дерьмо, джентльмены, — спокойно произнес Крид, доставая из настенного крепления серебряную флягу и протягивая ее Дюбуа. — Особенно ты, Пьер. Тебе определенно не идет местная грязь. Она плохо сочетается с твоим знаменитым шрамом.

Шрам принял флягу, свинтил крышку и сделал жадный, долгий глоток. Внутри оказался чистейший ледяной бурбон, обжегший пересохшую глотку благородным дубовым теплом.

— Зато ты, Виктор, как всегда благоухаешь французским мылом и самодовольством, — прохрипел Дюбуа, возвращая флягу и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Откуда ты вообще здесь взялся? Решил подработать ангелом-хранителем на полставки?

Крид усмехнулся одними уголками тонких губ:

— Ангелы летают бесплатно, мой дорогой Пьер, а мой летный час стоит таких денег, которые твоя похоронная команда не собрала бы и за десять жизней. Скажем так: у меня были дела в районе Накалы, и тут мои люди перехватили весьма занятный радиообмен. Местный филиал афганской наркосети поднял на уши половину гарнизона из-за трех белых идиотов, которые разнесли портовый кабак и попытались приватизировать двадцать пять килограммов чистейшего товара. Я сразу понял, что без польского акцента тут не обошлось.

Лях, сидевший на полу и пытавшийся остановить кровь из разбитой брови грязным обрывком рубахи, возмущенно вскинулся:

— Это была чистая самооборона, капитан! Они первыми начали выпендриваться. Мы просто культурно отдыхали, вспоминали службу…

— Культурно отдыхали? — Крид с ледяным сарказмом приподнял бровь. — Половина трущоб в огне, в порт стягивается морская пехота Мадагаскара, а афганский эмир лично пообещал содрать с вас кожу и натянуть ее на свои церемониальные барабаны. Если это ваш культурный отдых, Лях, то я боюсь представить, как выглядит ваш запой. Турко, а ты-то куда полез? Мне казалось, ты теперь благочестивый буржуа, выращиваешь розы и ходишь к мессе по воскресеньям.

Бывший снайпер устало прислонился затылком к вибрирующей обшивке и закрыл глаза:

— Я был в отпуске, командир. До сегодняшнего утра. Теперь моя сорочка за сорок евро превратилась в тряпку, а жена, если узнает, оторвет мне голову без всякого наркокартеля.

— Скажешь ей, что попал под тропический ливень, — хмыкнул Крид. Он повернулся к Пьеру, и его взгляд стал внимательным, тяжелым и цепким. — Ну а с тобой что делать, Дюбуа? Ты опять ищешь, обо что бы сломать себе шею? Я думал, после Чада ты поумнел и завязал с дешевыми драками на задворках третьего мира.

— Скучно, Виктор, — просто ответил Шрам, глядя в иллюминатор, за которым бесконечная гладь океана медленно поглощалась надвигающейся тропической ночью. — Слишком тихо вокруг. А от тишины у меня начинает болеть голова.

— Ничего, — блондин едва заметно оскалился, убирая флягу во внутренний карман. — Скоро это пройдет. Обещаю тебе, Пьер, очень скоро тебе станет так весело, что ты еще будешь с тоской вспоминать этих безобидных афганских мальчиков с пулеметами. Мы идем на военную базу в Мозамбике. Там пересядем на нормальный борт. У меня для тебя есть разговор, старый друг. Очень длинный и очень дорогой разговор.

Париж встретил их липкой серой моросью, от которой старые шрамы начинали ныть еще в зале прилета, заставляя мышцы под кожей стягиваться в тугие деревянные узлы. После раскаленной мадагаскарской духоты и пороховой гари европейская осень казалась выцветшей, будто кто-то выкрутил на минимум яркость всего окружающего мира, оставив лишь сырость, мокрый асфальт и бесконечную вереницу чужих, безразличных лиц.

Дороги разошлись быстро и без лишних сантиментов прямо на пересадочном узле. Эль Турко, натянув на голову нелепую синюю кепку и сжимая в руке спортивную сумку с парой свежих рубашек, сразу ушел на скоростной поезд до Марселя — к своей Габриэль, детским коляскам и спокойным ночам без автоматов под подушкой. Лях, потирая зашитую бровь и скалясь на прощание щербатым ртом, рванул в сторону Северного вокзала: через пару дней в Антверпене его ждал борт до Сьерра-Леоне, где чужая кровь снова сулила неплохие дивиденды.

Остались только двое.

Виктор Крид, сменивший тактический комбез на идеально подогнанное темно-серое пальто из кашемира, снял номер в дорогом отеле возле площади Согласия, но ночевать там, похоже, не собирался. Третьи сутки они с Дюбуа кочевали по кабакам, о существовании которых приличные парижские буржуа предпочитали не догадываться.

Ближе к полуночи они осели в полуподвальном заведении на задворках бульвара Вольтера. Это не был модный паб для офисных клерков или хипстерская кофейня: над узкой металлической дверью висела ржавая вывеска с потухшим неоном, а внутри пахло жареными колбасками, дешевым табаком «Житан», сырой шерстью и застарелым запахом крепкого алкоголя, въевшимся в деревянные панели стен еще во времена штурма Бастилии.

За длинным массивным столом в глубине зала уже сидели четверо.

— Ба, глядите, кого прибило осенним паводком! — прохрипел одноглазый здоровяк с лицом цвета сырого говяжьего стейка. На нем был наглухо застегнутый армейский свитер крупной вязки, из-под рукава которого вместо левой кисти торчал металлический крюк с резиновым наконечником. — Крид, сукин сын, ты всё так же лоснишься, словно тебя каждое утро натирают воском в министерстве обороны! А с тобой кто? Неужто Дюбуа? Живой, бродяга?