— Прогуляться до площади Тахрир среди бела дня, пока все эти зубастые любители ночной прохлады прячутся от солнышка по подвалам? — Эль Турко аккуратно защёлкнул крышку своего портсигара и посмотрел на часы. — Сейчас восемь утра, солнце уже поднялось над крышами и будет жарить в полную силу часов до пяти вечера. Если выйдем через час налегке, оставив золото и лишний груз в сейфе у полковника Вэнса, то к полудню обернёмся туда и обратно с полными рюкзаками американских игрушек.
— Отличная мысль, тем более что у меня после утреннего кофе открылось второе дыхание! — поддержал снайпера Лях, с готовностью подхватывая с плащ-палатки свой вычищенный пулемёт. — Давай, командир, командуй сбор, пока на улице хороший загар, а то сидеть в этом склепе без женского общества — верный путь к меланхолии!
— У вас есть сорок минут, чтобы проверить снаряжение, получить у старшины Вэнса фляги с водой и плотно поесть, — сказал Пьер, собирая со стола фотографии и пряча карту в боковой карман штанов. — Тарик остаётся здесь на базе с доктором — с одной рукой и свежими швами в городе делать нечего, будешь держать для нас радиоканал и слушать эфир. Выход от южных ворот ровно в девять ноль-ноль, а я пока поднимусь наверх, проверю ветер и посмотрю на дорогу сверху.
Узкая каменная лестница внутри круглой башни монастыря Святого Георгия вилась крутой спиралью вдоль прохладных стен, сложенных из тёсаных блоков ракушечника, и пахла сухой вековой пылью, воском и старым ладаном. На промежуточных площадках у бойниц дремали сменившиеся с ночного дежурства стрелки Вэнса, положив автоматы на колени и привалившись затылками к камню, а когда Дюбуа толкнул обитую выцветшей медью дубовую дверцу на самом верху, ему в лицо сразу ударил ослепительный, раскалённый свет каирского утра.
Плоская крыша башни возвышалась над окружающими кварталами Старого города почти на двадцать метров. В центре площадки под деревянным навесом стоял спаренный крупнокалиберный пулемёт, возле которого молодой родезиец в панаме и тёмных очках лениво пил воду из алюминиевой фляжки, поглядывая в бинокль на подступы к крепости, а дальний угол террасы за высокой каменной звонницей с резным деревянным крестом пустовал, скрытый от пулемётного гнезда широким выступом парапета.
Пьер прошёл за звонницу, опёрся предплечьями о горячий, уже успевший раскалиться под утренними лучами жёлтый известняк зубца и медленно оглядел расстилавшийся внизу город.
При ярком дневном свете масштабы катастрофы, накрывшей двадцатимиллионный мегаполис за одну ночь, выглядели ещё более жутко и буднично, чем в багровой темноте ночных пожаров.
Огромный, шумный, никогда не замолкавший ни на минуту восточный муравейник, где обычно в этот утренний час сотни тысяч машин гудели в бесконечных пробках на эстакадах, торговцы орали во все глотки на рынках, а с минаретов неслись утренние молитвы, сейчас лежал под тяжёлым, неподвижным куполом чёрно-бурого смога в звенящей, неестественной тишине. Ветер со стороны пустыни стих, и столбы жирного дыма от догорающих в центре высотных зданий, бензоколонок и разгромленных армейских блокпостов поднимались в белёсое небо совершенно вертикально, словно гигантские чёрные колонны, подпирающие раскалённый свод.
Прямо под стенами крепости Вавилон, на открытой площади перед старой станцией наземного метро «Мар-Гиргис» и вдоль узких улочек Фустата, асфальт был сплошь усеян сотнями неподвижных тел, брошенными тюками с одеждой, перевёрнутыми детскими колясками и сгоревшими остовами автомобилей. Жара уже перевалила за тридцать пять градусов, и над всей этой залитой почерневшей, спекшейся кровью мостовой стоял густой, низкий, похожий на гудение высоковольтных проводов звон — миллионы жирных зелёных и чёрных падальных мух тучами кружились над мёртвой плотью, облепляя разбитые лобовые стёкла машин и стены домов.
Дюбуа поднёс к глазам бинокль и внимательно провёл сеткой по ближайшим кварталам за линией минного поля.
Лабораторные отчёты американцев из папки Крида подтверждались с точностью до каждой запятой. На залитых прямыми, беспощадными лучами солнца открытых проспектах и площадях больше не было видно ни единого живого или мёртвого движения. Те тысячи обезумевших заражённых, которые ещё три часа назад в предрассветных сумерках волнами кидались на колючую проволоку и горели во рвах под струями солярки, с подъёмом светила полностью ушли с солнца. В сильную оптику Пьер отчётливо видел, как в глубокой, чёрной тени распахнутых подъездов, в пробоинах витрин первых этажей и под бетонными сводами подземного перехода у станции метро плотными, тесными гроздьями, прижавшись друг к другу как летучие мыши в пещере, стоят десятки оборванных фигур с белыми глазами.
Они не выходили за чёткую световую границу, прочерченную солнцем по булыжнику тротуара, лишь вяло покачивались на месте в сонном оцепенении от нарастающего зноя, а когда один из заражённых — бывший дорожный рабочий в оранжевом жилете со сломанной челюстью — случайно вывалился из тесного дверного проёма лавки на залитую солнцем мостовую, его движения уже через минуту стали тягучими и медленными, словно у мухи в янтаре: чёрная сукровица на его ранах запеклась твёрдой коркой, колени подогнулись от перегрева, и он тяжело рухнул лицом на раскалённый асфальт, затихнув до вечерней прохлады.
Что же касалось бледных низших упырей Альбиноса, то их не было видно даже в тени первых этажей — хищники с наступлением утра ушли глубоко под землю, в прохладные коллекторы, подвалы и склепы старого города, уступив дневные улицы солнцу, падальным мухам и редким стаям одичавших собак, которые трусливо жались к стенам, не решаясь притронуться к отравленному чумой мясу.
Шрам опустил бинокль на грудь, отступил на шаг в прохладную, густую тень за каменной стенкой звонницы, где его не было видно часовому у пулемёта, и прислонился плечом к шершавому тысячелетнему известняку.
Здесь, на самой макушке древней башни, над морем человеческого горя, дыма и смерти, было удивительно тихо, и только пара чудом уцелевших белых монастырских голубей мирно ворковала на деревянной перекладине под самым крестом, перебирая клювами перья на крыльях.
Пьер медленно расстегнул клапан нагрудного кармана на своей чистой, ещё слегка влажной после стирки рубахе, бережно достал оттуда старый потёртый мобильный телефон и, проведя большим пальцем по гладким кнопкам, прижал трубку к левому уху.
— Алло, Жанна? Доброе утро, моя хорошая, — негромко, с той особенной, тёплой и спокойной нежностью, которая преображала его суровое, изрезанное шрамом лицо, произнёс наёмник, глядя снизу вверх на белых голубей в просвете синего неба. — Решил набрать тебя, пока у нас тут выдалась свободная минутка после завтрака. Как ты там спала сегодня? У вас в Марселе, небось, всё так же льёт как из ведра и ветер с моря ставни треплет?
Он замолчал, прикрыв глаза и с лёгкой, задумчивой улыбкой слушая то, что звучало сейчас в тишине его памяти, и пальцы свободной руки машинально погладили тёплый от солнца камень древней стены.
— А у нас тут настоящее лето, родная, даже слишком жаркое для этого времени года, — тихо рассказывал Пьер, словно делился впечатлениями из самой обычной туристической поездки. — Я сейчас стою на крыше очень старого монастыря, ему почти две тысячи лет, камни здесь жёлтые, тёплые, как песок на пляже в Антибе, и прямо над головой голуби воркуют. Утром нам варили местный кофе в медном кофейнике, такой густой и крепкий, с зелёным кардамоном и корицей, я сразу подумал, что тебе бы этот запах обязательно понравился, ты ведь всегда любила пряности. Жаль только, что с нашего балкона сегодня вид не очень красивый — в городе со вчерашнего дня горят какие-то старые склады у реки, всё небо в дыму, так что мы стараемся лишний раз на солнце не выходить.
Дюбуа сделал небольшую паузу, словно отвечая на её встревоженный вопрос, и мягко покачал головой, успокаивая её:
— Ну что ты, родная, всё со мной в полном порядке, даже царапины ни одной нет, я же тебе обещал беречь себя. Турок вон внизу сидит, ругается на местную жару и мечтает поскорее вернуться к своей Габриэль, мы все целы и сыты. Просто с бумагами тут вышла небольшая задержка на пару дней — заказчики попросили заехать ещё в одно место в центре города, забрать забытый ящик с документами из конторы, без этого нам не подпишут обратный вылет. Но Виктор уже договорился с американцами, за нами послезавтра утром прилетит большой военный вертолёт и доставит прямо в Италию, а оттуда до дома всего два часа лёту.
