Учёт понюхал. Пожевал. Отвернулся.

Не плюнул.

Лукич вышел из-за кухни с половником. Увидел. Остановился.

— Признал, — сказал Лукич. — Ишь ты. Признал.

— Чего признал? — спросила Валя.

— Что своя, — сказал Лукич. — Он, барышня, не во всех плюётся. Он с разбором. Он, может, умнее нас всех.

Стёпка выглянул из-за Учёта. Посмотрел на Валю. Вышел. Встал перед ней. Длинный. Худой. С ключом в кулаке. Лопоухий.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я Стёпа. Гончаров. Я с Батей езжу.

— Здравствуй, Стёпа, — сказала Валя.

— Он вас искал, — сказал Стёпка. — Не знал, жива ли. А искал. Я тоже папку ищу. Не знаю, живой ли. А ищу. — Он помолчал. — Вы нашлись. Значит, и папка найдётся.

Валя смотрела на него. Долго.

Потом сняла варежку. Положила руку ему на ушанку. На макушку. Подержала.

— Найдётся, — сказала она.

Новый год встречали в землянке у переправы.

Землянку выкопала рота. Для командира. Лукич в ней не жил, жил у кухни. Сказал: командирская, пусть командир живёт, а я при имуществе. Командира не было. Землянка стояла пустая. В ней стояла печка из бочки. Стол из ящиков. Лавки из ящиков. Нары.

Тридцать первого Лукич велел топить.

— Новый год, — сказал он. — Сорок третий. Надо, чтоб по-людски.

Колька не знал, где он всё взял. Не спрашивал. На столе из ящиков лежало: тушёнка, американская, четыре банки. Хлеб. Сало. Лук. Сахар. Бутылка. Немецкая, с румынской наклейкой, с ромом. Лукич выменял у трофейщиков за что-то, о чём не сказал. Солёный арбуз. Последний. Из бочки деда Кондрата.

— Последний, — сказал Лукич. — Я его берёг. Для этого.

В десять пришли Валя и Клава. Отпросились на час. Клава принесла котелок пшённой каши. Валя принесла что-то в платке.

Землянка была маленькая. Рота в неё не влезла. Влезли Колька, Лукич, Равиль, Кравчук, Петька, Сидоренко с повязкой на голове, Стёпка. Валя. Клава. Остальные стояли у входа, в морозе. Заглядывали. Дверь не закрывали.

У двери стоял Учёт. Засунул голову внутрь. В землянку. По самые горбы. Жевал. Смотрел на печку.

— Он погреться, — сказал Стёпка.

— Пусть греется, — сказал Лукич. — Он тоже на довольствии.

В половине двенадцатого Лукич встал.

Налил. В кружки. Каждому понемногу. Рома. Стёпке налил чаю. Посмотрел на кружку в руке. Посмотрел на всех.

— Я не умею, — сказал Лукич. — Я не командир. Командир бы сказал. Бельский бы сказал. Красиво. Он умел. — Он помолчал. — А я скажу, как умею.

Землянка стихла. У двери стихли.

— За Дмитрия Ильича, — сказал Лукич. — Прохорова. Шофёра. Я его не видел. Батя видел. Он ведро придумал.

Выпили. Молча.

Лукич налил снова. Немного.

— За Василия, — сказал Лукич. — Ермолаева. Шофёра. Я его видел. Он в меня из рогатки попадал. В прошлом году. В Можайске. Думал, я не знаю. Я знал.

Петька засмеялся. Сквозь слёзы. Сидоренко засмеялся.

Выпили.

— За Геннадия, — сказал Колька. — Мостового.

Все посмотрели на Равиля.

Равиль сидел в углу. На ящике. Кружка в руке. Смотрел на кружку.

— За Генку, — сказал Равиль. Тихо.

Выпили.

— За Семёна Аркадьевича, — сказал Лукич. — Чтоб жил. Чтоб руку оставили. Чтоб вернулся. Хоть без руки. Хоть без двух. Пусть только вернётся. Пусть только ходит по лесу и с машинами разговаривает.

— Чтоб жил, — сказали все.

Выпили.

Лукич сел. Тяжело. Посмотрел на свои руки. На кружку. Вытер глаза рукавом.

— Всё, — сказал он. — Больше не умею.

Без пяти двенадцать Равиль полез в карман.

Колька смотрел. Знал, что там. С июля. С дикой груши в степи. С креста «МОСТОВОЙ Г. МОТОЦИКЛИСТ». Равиль её доставал. Подносил к губам. Не играл. Убирал. Доставал. Клал рядом. Не играл.

Губная гармошка. С оленем. Немецкая. Из Ельни. Из ящика, который нашёл Лукич.

Равиль держал её в руке. Смотрел на неё. Землянка смотрела на Равиля.

Он поднёс её к губам.

Подержал.

И заиграл.

Тихо. Неуверенно. Как будто вспоминал, как это делается. Мелодию Колька не знал. Татарскую. Протяжную. Странную. С переливами, которые уходили вверх и вниз, как степная дорога по балкам.

Генка пел её. Колька вспомнил. Пел на слух, фальшиво, в мотоциклетной коляске, не понимая ни слова. Равиль смеялся над ним.

Равиль играл.

Играл, закрыв глаза. Громче. Увереннее. Мелодия шла и шла. Не кончалась. Возвращалась к началу и шла снова.

Никто не шевелился.

Стёпка сидел на нарах, обняв колени. Смотрел на Равиля. Клава закрыла рот ладонью. Кравчук смотрел в печку. Лукич смотрел в пол.

Валя сидела рядом с Колькой. Плечо к плечу. Колька чувствовал её плечо через полушубок.

Учёт в дверях перестал жевать.

Равиль доиграл. Опустил гармошку. Открыл глаза.

Посмотрел на всех.

— Это Генкина, — сказал он. — Он её пел. Неправильно. Слова не те. Я его учил. Он всё равно неправильно. — Равиль помолчал. — А я правильно сыграл. Чтоб он слышал. Как надо.

Он вытер гармошку об колено. Не убрал. Оставил в руке.

— Батя, — сказал он. — Часы.

Колька посмотрел на часы. Немецкие. Трофейные. С Калача.

— Двенадцать, — сказал он.

Снаружи, с реки, с того берега, кто-то выпустил ракету. Зелёную. Потом красную. Потом застучал пулемёт. В небо. Трассами. Потом ещё один. Потом с этого берега. Весь Дон, сколько видно, стрелял в небо. Трассы. Ракеты. Зелёные, красные, белые.

— С Новым годом, — сказал Лукич.

— С Новым годом!

Равиль поднёс гармошку к губам. Заиграл. Другое. Быстрое. «Светит месяц». Кравчук начал хлопать. Петька начал хлопать. Стёпка засмеялся.

Валя повернулась к Кольке.

— С Новым годом, Бирюков, — сказала она.

— С Новым годом, Валя.

Она посмотрела на него. Близко. Потом на Клаву. Клава смотрела в другую сторону. Очень внимательно. На печку.

Валя поцеловала его.

Быстро. Один раз. В щёку. Почти в угол рта.

— Ух, — сказала Клава. Печке.

В час они ушли. Час кончился.

Колька проводил их до землянки дорожников. По снегу. Под ракетами. Валя шла медленно. Прихрамывала. Колька не подлаживался. Шёл, как шёл. Она это заметила. Посмотрела на него. Ничего не сказала.

У землянки Клава нырнула внутрь. «Котелок мыть». Котелок она оставила у роты.

Валя постояла у входа.

— Флажок, — сказала она. — Ты видел?

— Видел. Выше устава.

— Не про это. — Она полезла под полушубок. Достала. Жёлтый флажок. Сложенный. На древке. — Этот. Ты видел?

Колька посмотрел. Флажок был старый. Выгоревший. С тёмным пятном с одного края. Застиранным. Не до конца.

— Это тот, — сказала Валя. — С Калача. Я его потеряла. Когда упала. Клава подобрала. Вытерла об юбку. Регулировала им до вечера. Пока мост не… Потом сберегла. Отдала мне. В декабре. Когда я в батальон вернулась.

Она держала флажок.

— Мне новый выдали, — сказала она. — В Саратове. Я им не машу. Этим машу. Пятно не отстирывается. Это моё. Я знаю.

Она убрала флажок обратно. Под полушубок.

— Иди уже, Бирюков, — сказала она.

Колька посмотрел на неё.

— Не мешай?

Валя подумала.

— Нет, — сказала она. — Просто иди. Утром на лёд. Тебе рано. Мне рано. — Она посмотрела на него. — Иди. Я тут. Никуда не денусь. Теперь знаешь где.

— Знаю.

— Мел кончился, — сказала Валя. — Весь. Об твою дверцу.

— Найду.

— Ты найдёшь, — сказала Валя. — Ты всё находишь.

И ушла в землянку.

Первого января, утром, Колька переезжал Дон в первый раз в новом году.

Валя стояла на середине. В полушубке. На льду. Махала жёлтым. Тем самым. С пятном. Выше головы.

Колька проехал мимо. Она не посмотрела. Смотрела на следующую машину.

Только флажок поднялся ещё выше. На вершок.

Колька смотрел в зеркало. Фигурка на льду. Флажок. Вешки.

На дверце Захара, крупно, белым, было написано «ЗАХАР». С глазом внутри «А».

Стёпка сидел рядом. Смотрел вперёд, через щель в фанере.

— Батя, — сказал он. — А когда сотрётся?