— Двадцать пятого грудня, — сказал он. — Немецкое Рождество. У нас в селе немцы-колонисты жили, до войны. Хорошие люди. Ёлку ставили. Нас звали. — Он помолчал. — Тепер у них Рождество в кольце. А Дон встал.

Дон встал. Колька подошёл к краю и посмотрел вниз.

Лёд был серый, неровный, бугристый. Торосы у берегов, где шуга налезала на шугу и смёрзлась. Посередине глаже. Снег лёг на лёд, и по снегу уже шли следы. Пешие. Санные.

Через три дня пошли машины.

Сапёры сделали переправу. Колька смотрел, как делают. Сначала прошли по льду с пешнями, долбили лунки, мерили толщину. Где тонко, клали поперёк жерди, хворост, а сверху лили воду из вёдер. Цепочкой, от проруби. Вода разливалась по хворосту и схватывалась на морозе. Слой за слоем. Ночь за ночью. Лёд нарастал. Намораживали.

Потом поставили вешки. По обе стороны, через каждые двадцать шагов. Ёлочки, солома на палках. Коридор поперёк реки. Шириной в одну машину туда и одну обратно.

На вешках написали углём: «ДИСТАНЦИЯ 30 М». «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». «ДВЕРЦЫ ОТКРЫТЬ».

— Дверцы зачем? — спросил Стёпка.

— Чтобы выпрыгнуть, — сказал Колька. — Если провалится.

Стёпка посмотрел на лёд. Потом на Захара. На дверцу. Серую. Без надписи. С дыркой в проступающем кресте.

— А у Захара кабина железная, — сказал он. — Он тяжёлый.

— Тяжёлый.

— А Хата деревянная. Она лёгкая. Она не провалится.

— Хата не провалится, — согласился Колька.

Стёпка подумал.

— Тогда пусть Захар последним, — сказал он. — Когда лёд толще.

Рота стояла у переправы второй день. Возила с того берега на этот. Бочки, ящики, мешки. С правого берега, со станции, куда уже ходили поезда, к левому, где кольцо. Туда, где в степи, в снегу, в котле, сидели немцы, и наши вокруг них, и кольцо сжималось.

Лукич командовал. Страдал.

Каждое утро он приходил к Захару с бумагой. Бумаги приходили из батальона. Лукич их не читал. Приносил Кольке.

— Батя. Чего тут?

Колька читал. Говорил, чего тут. Лукич кивал. Шёл распоряжаться. Распоряжался он хорошо. По-хозяйски. Кому куда, кому что, у кого какая резина. Это он знал. А бумаги не знал.

— Пришлют командира, — говорил он. — Пришлют. Скорей бы. Пусть он пишет. А я опять буду считать. Я ж к этому привык. Я к этому двадцать лет привыкал.

— Хорошо командуете, Пантелей Лукич.

— Не подлизывайся, — сказал Лукич. — Командую. Это не я командую. Это ты командуешь. А я подписываю. — Он посмотрел на бумагу в руке. — Ты знаешь, сколько я за неделю подписал? Больше, чем за всю жизнь. Я Агафье три письма за год, и то тяжело. А тут каждый день.

Колька увидел её с того берега.

С правого. Захар стоял в очереди к спуску. Седьмым. Колька сидел в кабине и смотрел через щель в фанере на реку. На коридор из вешек. На машины, которые шли через лёд, медленно, с открытыми дверцами, на дистанции.

На середине коридора стояла регулировщица.

Маленькая. В полушубке. В валенках. С флажками. Стояла на льду, посреди Дона, и махала. Жёлтым. Красным. Жёлтым.

Колька смотрел.

Отсюда было с версту. Лица не видно. Ничего не видно. Фигурка. Флажки.

Жёлтый она держала выше устава.

Не на уровне плеча. Выше. Почти над головой.

И стояла она не так. Колька не сразу понял, что не так. Потом понял. Она стояла на левой ноге. Вес на левой. Правая чуть отставлена. Как будто правой ноге было неудобно стоять. Как будто правая нога болела. Немного. Терпимо.

Как будто хромает.

Колька сидел в кабине и смотрел в щель.

— Батя, — сказал Стёпка. — Наша очередь.

Колька не тронулся.

— Батя. Сзади гудят.

Колька тронул Захара.

Он спустился на лёд. Шестой в очереди ушёл вперёд, на тридцать шагов. Колька выждал. Пошёл.

Лёд под Захаром застонал. Тихо. Глубоко. Колька открыл дверцу. Стёпка открыл свою. Мороз ворвался в кабину. Колька его не заметил.

Захар шёл по коридору. Вешка. Вешка. Вешка.

Фигурка приближалась.

Она стояла лицом к нему. Махала жёлтым. Проезжай. Не останавливайся. Флажок был выше устава.

Потом она увидела Захара.

Колька видел, как она его увидела. Как флажок на секунду остановился. Как остановилась вся она. Как будто кто-то выдернул у неё из рук верёвку.

Серый ЗИС. Пятнистый. С крестом, проступающим сквозь зелень. С брусом за кабиной, наполовину чёрным. С фанерой вместо стекла. Без надписи.

Флажок опустился. Медленно. До уровня плеча. По уставу.

Потом поднялся. Резко. Выше головы. Выше, чем когда-либо.

Колька подъехал.

Остановился. Хотя было нельзя. «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». Остановился в двух шагах от неё. Посреди Дона. Посреди коридора. Захар стоял на льду, и лёд под ним стонал.

Валя стояла и смотрела.

Лицо обветренное. Красное от мороза. Нос облупленный. Брови белые. Губы сжаты. Глаза.

Она смотрела не на Кольку. На Захара.

На фанеру с щелью. На капот, пробитый в двух местах. На брус. На дверцу. На дырку в дверце, прямо в кресте. На серую краску. Чистую. Без мела.

Потом сунула флажки под мышку. Полезла в карман полушубка. Потом расстегнула полушубок, полезла в карман гимнастёрки. Достала.

Мел. Маленький. Огрызок. С ноготь.

Подошла к дверце. Прихрамывая. Правая нога ступала осторожно.

И стала писать.

З. А. Х. А. Р.

Крупно. Ровно. Её буквами. Колька узнал бы их где угодно. «З» с хвостиком. «Р» с петелькой. Дырку от пули, в кресте, она обвела. Буквой «А». Дырка оказалась внутри «А». Как глаз.

Дописала. Отступила на шаг. Посмотрела.

Мела не осталось. Совсем. Она стёрла его об дверцу до последней крошки. Посмотрела на пальцы. Белые. Пустые.

Потом посмотрела на Кольку.

Колька сидел в кабине. Смотрел на неё через открытую дверцу.

Сзади гудели. Вся очередь. Восьмая машина, девятая. Кто-то кричал: «Чего встал, Захар⁈ Лёд!»

Валя смотрела на Кольку.

— Дурак, — сказала она.

Голос был хриплый. Простуженный. Её.

— Знаю, — сказал Колька.

Она стояла. Губы у неё дрогнули. Один раз. Она сжала их.

Потом выдернула флажки из-под мышки. Подняла жёлтый. Высоко.

— Проезжай, Бирюков, — сказала она. — Не стой на льду. Тяжёлый.

— Валя…

— Смена в восемь, — сказала Валя. — Вечер будет.

Колька тронул Захара.

Захар пошёл. Мимо неё. По коридору. Вешка. Вешка.

Колька смотрел в зеркало. Она стояла на льду, маленькая, и махала следующему. Жёлтым. Выше головы.

На левый берег он выехал, не помня, как.

Стёпка сидел рядом. Молчал всю дорогу. Только на берегу, когда Захар выбрался на твёрдое, Стёпка повернулся к нему.

— Это Валя? — спросил он.

— Валя.

Стёпка подумал.

— Вы не знали, — сказал он. — А нашли.

— Нашёл.

— Это хорошо, — сказал Стёпка. Серьёзно. Как взрослый. — Значит, бывает.

До восьми было девять часов.

Колька сделал четыре рейса. Через лёд туда и обратно. Каждый раз она была на льду. Каждый раз махала ему жёлтым. Выше головы. Каждый раз не смотрела. Смотрела на следующую машину.

На третьем рейсе на льду, рядом с ней, стояла вторая. Пониже. Пошире. В полушубке, туго подпоясанном. Махала красным.

Клава увидела Захара. Увидела надпись. Увидела Кольку в кабине.

Сказала что-то. Колька не слышал, мотор гудел. Но по губам понял.

— Ух.

Рота узнала к обеду.

Колька не говорил. Стёпка не говорил. Захар говорил. Надписью. Белой, по серому, крупно, на всю дверцу. Шофёры увидели. Мотоциклисты увидели. Кравчук увидел и пошёл к Лукичу.

Лукич пришёл к Захару сам. Обошёл кругом. Остановился у дверцы. Долго смотрел на надпись. На дырку внутри «А».

— Её рука, — сказал он.

— Её.

— Глаз сделала, — сказал Лукич. — Из дырки. Ишь ты.

Он постоял. Потом ушёл. Через полчаса вернулся. С вещмешком. Положил вещмешок на подножку Захара.

— Чего это?

— Это к вечеру, — сказал Лукич. — Вечер у тебя будет. А у тебя ничего нет. Это не по-людски.

Колька заглянул в мешок. Банка тушёнки. Американской. Полбуханки. Кусок сала, в тряпице. Два куска сахару. Луковица.