Учёт шёл по балкам, как по дороге.

Колька шёл впереди. Проваливался по пояс. Выбирался. Проваливался. За ним шёл Стёпка, в его следу, держась за ремень Колькиного вещмешка. За Стёпкой на верёвке шёл Учёт.

Учёт не проваливался.

Ноги у него были широкие, плоские, мягкие. Он ставил их на снег и не тонул. Не до конца. Тонул по колено там, где Колька тонул по пояс. Шёл мягко, широко, не спеша. Переваливаясь. С шестью ящиками на боках. Жевал.

Через полверсты Колька понял, что надо иначе.

— Стёпка. Пусти его вперёд.

Стёпка пустил. Учёт пошёл вперёд, мимо Кольки. Шёл, прокладывая тропу. Широкую. Утоптанную его ногами. Колька шёл за ним по тропе. Проваливался по колено. Не по пояс.

Равиль шёл последним. Оглядывался.

— Батя, — сказал он через версту. Тихо. — Это ж он нас ведёт.

— Он.

— Двести вёрст за кухней пешком. Теперь нас. — Равиль покачал головой. — Его бы в мотовзвод. Он бы там всех обогнал.

Над балкой иногда пролетало. Высоко. Мины, снаряды. Шли через, на нашу сторону, на высокий берег. Балка была глубокая, и сверху её не видно. Учёт на взрывы не оборачивался. Стёпка оборачивался. Потом перестал.

На третьей версте балка вышла к речке. Колька лёг на краю. Посмотрел.

Речка. Лёд, белый. Высокий берег, наш. Метрах в двухстах ниже по течению, у самой воды, маленькая балочка. Вход в неё был виден. Чёрные пятна на снегу у входа. Воронки. И тёмные бугорки.

А между Колькой и балочкой, на льду, у того берега, стояли два танка. Немецких. Серые. С белыми разводами. Стояли и молчали.

От балочки донёсся выстрел. Один. Винтовочный.

Живы.

— Как пройдём? — шёпотом спросил Равиль.

Колька смотрел на танки. Танки смотрели вдоль речки. На восток. На наш высокий берег. Туда, где была рота, где был капитан с перевязанной головой. На запад, сюда, они не смотрели. Здесь ничего не было. Здесь была пустая балка.

— По нашему берегу, — сказал Колька. — Под обрывом. У самого льда. Их башни отсюда обрыв не берут. Мёртвая зона. Двести метров.

— А если повернут?

— Если повернут, ляжем.

— А Учёт?

Колька посмотрел на Учёта. Учёт стоял в балке, огромный, бурый, в инее. Жевал.

— Учёт ляжет, — сказал Стёпка. — Он умеет. Он сам ложится. Когда надо.

Под обрывом шли быстро. Колька впереди, пригнувшись. Стёпка. Учёт. Равиль.

Учёт шёл молча. Снег под обрывом был утоптан ветром, твёрдый. Колька слышал, как Учёт ступает. Мягко. Глухо. Как будто ничего.

На середине пути от танка ударил пулемёт.

Не по ним. Колька понял сразу. По балочке. По взводу. Короткая очередь, длинная. Из балочки в ответ одиночный. Ещё один.

Танки их не видели.

До балочки оставалось пятьдесят метров. Тридцать. Колька видел вход. Видел каску за бруствером из снега. Видел ствол, который повернулся к ним.

— Свои! — крикнул Колька. Не громко. Хрипло. — Свои! Патроны!

Ствол замер.

Они ввалились в балочку. Колька, Стёпка, Учёт, Равиль.

В балочке было одиннадцать человек. Колька посчитал сразу, не думая. Семь сидели у бруствера, с винтовками. Четверо лежали в глубине, на шинелях. Раненые. Или нет. Командовал сержант. Немолодой, с чёрной бородой в инее. Он смотрел на верблюда.

Все смотрели на верблюда.

— Это… — сказал сержант. — Это чего?

— Патроны, — сказал Колька. — И гранаты. Снимайте.

Сержант смотрел на Учёта. Учёт смотрел на сержанта. Сверху. Пожевал.

— Ну, тогда здравствуй, — сказал сержант Учёту. Серьёзно.

И полез снимать ящики.

Немцы пошли через полчаса.

Пехота. С того берега, по льду, под прикрытием танков. Человек тридцать. Белые халаты на белом льду. Цепью. Короткими перебежками.

Взвод стрелял. Теперь было чем. Сержант с бородой лежал у бруствера и бил из винтовки, спокойно, с выдохом. Колька лёг рядом. С Мухинской трёхлинейкой. Лёг на цель. Раз. Два.

У взвода был ДП. Один. Лежал у бруствера. Пулемётчик лежал рядом с ним. Убитый. Утром.

Колька подполз к ДП. Взял. Отвёл затвор.

Затвор не пошёл. Шёл туго, как по клею. Колька понял. Смазка. Летняя, густая, на морозе встала, как сало. Пулемётчик утром стрелял, пока тёплый был. Потом остыл. Потом его убили. Потом пулемёт замёрз.

— Не стреляет он, — сказал сержант, не оборачиваясь. — С утра не стреляет. Мы его грели. Не стреляет.

Колька достал нож. Перочинный. Из-под Дуськиного сиденья. Вынул затвор. Скоблил ножом. Смазку. Белую, твёрдую, как воск. Со всех трущихся. Тряпкой. Своей портянкой, другой не было, снял валенок, размотал. Насухо. Насухо надо. На морозе лучше сухой, чем густой. Это он знал. Это он знал из той жизни, из Монголии, из зимних этапов. Ружейное масло зимнее, жидкое, если есть. Нету. Значит, сухой.

Собрал. Отвёл затвор. Пошёл. Легко.

Вставил диск. Положил ДП на бруствер.

Немцы были на середине реки.

Колька лёг на пулемёт. Короткими. По три. По цепи. Белые халаты падали на белый лёд. Залегали. Стреляли с земли. Колька бил. Взвод бил. Равиль бил с другого края, из винтовки, быстро, как с мотоцикла.

Цепь остановилась.

Танк на льду развернул башню.

— Ложись! — заорал Колька.

Он обернулся. Стёпка лежал в глубине балочки. За Учётом. Учёт лежал. Сам. Подогнув ноги, как все верблюды ложатся, поджав колени, огромный, бурый, как стена. Стёпка лежал за ним, прижавшись к боку. Держал верёвку. Смотрел на Кольку поверх горба.

Танк выстрелил. Снаряд ударил в край балочки, в бруствер, левее. Снег, земля, лёд. Кто-то закричал.

Учёт не встал. Повернул голову. Посмотрел туда, куда упал снаряд. Пожевал.

Танк выстрелил ещё. Мимо. Выше.

А потом сзади, с высокого берега, с нашей стороны, ударила пушка. Одна. Потом вторая. Колька не видел, откуда. Где-то на берегу, за спиной, кто-то увидел танки на льду. Увидел, что они развернули башни, и бьют по балочке, и стоят боком.

Первый танк задымил.

Второй дал задний ход. Пошёл к тому берегу. По льду. Лёд под ним хрустнул. Танк пошёл дальше. Лёд хрустнул сильнее.

Танк провалился задом. Медленно. Задрал ствол в небо. Встал так. Наполовину в воде.

Немецкая пехота на льду встала и побежала назад.

Сержант с бородой опустил винтовку. Посмотрел на Кольку. На ДП.

— Ты его как? — спросил он.

— Насухо.

Сержант подумал.

— Насухо, — повторил он. — Надо запомнить.

Назад шли в сумерках. С двумя ранеными. Одного, лёгкого, в ногу, вёл Равиль. Второго, тяжёлого, в грудь, везли на Учёте. Привязали к седловине между горбами, к вьючным ремням. Учёт шёл и не жаловался. Стёпка шёл рядом и держал раненого за руку, чтобы не сползал.

Взвод остался. С патронами. С гранатами. С ДП, который стрелял.

Сержант с бородой проводил их до выхода из балочки.

— Передай капитану, — сказал он. — Держимся. До утра. До сколько надо.

— Передам.

Сержант посмотрел на Учёта. Потом на Стёпку.

— Сынок, — сказал он. — Это твой?

— Мой, — сказал Стёпка. — Он ротный. Но он мой.

— Ну, — сказал сержант. — Береги. Он у тебя геройский. Я таких не видал.

Стёпка ничего не сказал. Только угол рта дёрнулся. Почти улыбка.

В роте было плохо.

Колька понял это за версту. По тому, как стояли машины. Не в балке, где разгружались. Выше. На склоне. Две горели. Остальные стояли косо, брошенные, с открытыми дверцами.

Танки прошли по краю балки. Днём. Пока Колька был у речки. Три танка, с того берега, в обход, и вышли к балке, где разгружали. Ударили по машинам. Пехота отбила. Пушки отбили. Танки ушли.

Две машины сгорели. Полуторка и ЗИС. Шофёров вытащили. Один обгорел. Второй цел.

И ещё.

Колька увидел Лукича. Лукич сидел на снегу, у Хаты. Без ушанки. Просто сидел. Смотрел на что-то рядом с собой.

Рядом с ним на брезенте лежал Бельский.

Бельский был живой.

Колька упал рядом на колени. Бельский лежал на спине. Без очков. Лицо серое. Правый рукав полушубка разрезан, рука перетянута, перевязана, бинт насквозь красный. Грудь тоже перевязана. Поверх гимнастёрки. Полушубок распахнут.