— ПП? — переспросил он.

— Ага. «Правильное питание». Помешаны все, — пояснил я. — Впору и там вводить эти ваши «рационы».

Антон усмехнулся и вышел.

В кабинете снова стало тихо. Я стоял у окна и смотрел на купол — небо под ним казалось ещё более чужим.

Громов сел за стол, налил себе чаю и кивнул мне на стул напротив:

— Садись. Всё равно ничего другого сейчас делать не можем, только ждать.

Я сел. Несколько секунд мы молчали, слушая мерное тиканье настенных часов.

— Знаешь, Кеша, — сказал он наконец, — ты, может, не понял, но, когда я при первой нашей встрече сказал «добро пожаловать в сопротивление» — это была не просто фигура речи.

— А что это? Реально, прям-таки, сопротивление? Партизанское движение?

— Диагноз, — ответил он. — Я давно понял, что этот город … он как СССР в период «застоя». В моё время так называли брежневские времена. Горбачёв попытался что-то сдвинуть с мёртвой точки, но, как говорится… Хотел сделать как лучше, а получилось — как всегда. А может быть и специально… были и такие версии. Уже после распада Союза, перед самым запуском полной автономии Эха.

Он сделал глоток чая, поставил чашку и посмотрел прямо на меня.

— Когда я ещё «там» служил, до Купола, у нас в горисполкоме создали новый отдел — «Контроль гармонии». Тогда мы всё ещё верили, что можно удержать систему стабильной, ровной линией. Без скачков, без провалов. Там считали: чем меньше колебаний, тем стабильнее общество.

Он усмехнулся.

— А потом как-то кто-то, не помню уже… да не важно, спросил меня: «А кто следит за тем, чтобы работники отдела сами не стали нарушением равновесия?»

— «Круговая порука мажет, как копоть»… И что вы ему ответили?

— Точно, «Наутилус», — сказал задумчиво Громов.

И, словно очнувшись от воспоминаний добавил:

— А ничего не ответил. Но тогда я впервые понял, что ответа просто нет.

Он снова замолчал, снова задумался.

— Вот поэтому я и сказал тогда эту фразу. Добро пожаловать в сопротивление. Потому что тут любой, кто задаёт вопросы, становится врагом системы.

Я посмотрел на него.

— Думаете, сейчас тут всё повторяется? Как тогда, при Брежневе?

— Не думаю, знаю. Раньше там мы искали преступников, а теперь, тут — тех, кто мешает статистике.

Он посмотрел в окно.

— Этот город живёт без преступлений, без конфликтов, без споров. Всё сглажено. Ровно. Но вместе с этим исчезли сомнения, несогласия, случайности… Люди перестали ошибаться — и перестали быть живыми.

— Город, где никто не ошибается? Да это не рай — это музей. В нём даже воздух архивный, — сказал я.

Он вздохнул.

— Точно подметил. А потому, Кеша, всё, что тут творится — это пожинание плодов ещё той системы, советской. Когда кто-то за всех решил, что идеал важнее человека.

Я усмехнулся.

— То есть, если я правильно понимаю, мы все сейчас — нарушение равновесия?

— Именно, — ответил он. — И пока нас принудительно не исправили, у нас есть шанс что-то сделать.

— А ведь «Скованные одной цепью» в чём-то и об этом городе, — сказал я задумчиво. — Тут все попали в круговую поруку и тем самым стали жертвой этой цепи. Ведь цепь — это в первую очередь связь, причем связь в обе стороны. Иногда песня объясняет эпоху лучше, чем любые учебники истории.

— Прав, даже не спорю, — как-то грустно ответил Громов.

Я достал смартфон, нашёл нужный плейлист и включил. Из динамиков зазвучала знакомая с детства музыка и голос Бутусова:

Слушать «Скованных» в сером кабинете Хранителей Совести — это как смотреть на живой огонь в морозный вечер. Громов не проронил ни слова, пока из телефона звучала песня. Потом посмотрел на меня и тихо, жёстко сказал:

— Ну что, Иннокентий Сергеевич, разорвём эту цепь к чертям собачьим?

— А у нас есть другие варианты? — спросил я. — Разорвём, Иван Василич, ещё как разорвём. На отдельные колечки разорвём. Да ещё и переплавим нафиг.

— Ладно, давай и я поработаю немного, — сказал Громов и «завис» в своём терминале.

Минут через двадцать тихо скользнула дверь — вернулась Нина. На лице усталость, как после марафонского забега, но глаза светятся.

— Архипов подписал, — сказала она. — Сутки доступа, но без копирования документов. И он предупредил, что, если кто-то узнает — он этого разговора не помнит, а его подпись я подделала.

Власть — она всегда трусит. Даже честные люди внутри системы начинают… юлить. И не потому что хотят, а потому что иначе их просто сотрут. Хотя об Архипове я не сказал бы, что он боится этого.