— Что? Какие у тебя есть аргументы кроме «я хочу угробить себя, спасая мир, который этого не просил?»

Клинок улыбнулась.

— Никаких.

— Так значит…

— Это не обсуждается, Вэл.

— Агата, довольно глупостей. Заканчиваем с похоронами, возвращаемся в спорные земли и выходим по Ашере в море, Раджи нам поможет.

— Хороший план, — кивнула Клинок. — Высыпайся — и отправляешься с Доми и Варнэ. Организуйте в Некросе оборону на случай, если духи прорвутся к нам и предупредите Тивана, что они могут попробовать добраться до островных источников.

— Агата… — голос Валентина надломился. — Ты… ты серьезно? Ты хочешь, чтобы я…

— Уплыл, — безжалостно давя эмоции откликнулась Клинок. — Да. Все верно.

Муж вздрогнул, словно его ударили.

— Но… Слушай, я тут — единственный целитель, я могу…

— Варнэ и остальные живые некроманты отправятся с тобой.

С Инкитэ Агата это уже обговорила. Он заверил, что личи справятся, особенно если «кое-кто не будет идиотом».

— Ты что задумала? Красиво умереть, потакая своей тяге к никому не нужному героизму⁈

— Да. Именно. И это — приказ фахашмы, — холодно проговорила Агата.

— Ты не можешь…

— Могу, — Клинок поймала взгляд мужа. — Могу. И повторяю еще раз: я — твоя Королева. Ты верен мне?

— Да, да, но…

— Я отдала приказ. Вы уходите завтра на рассвете. С Ой-Тере я поговорю сама. Доминику, разумеется, забираешь с собой.

Агата смотрела спокойно и прямо. Больше всего она хотела, чтобы Валентин остался рядом и прикрывал спину. Она не обманывалась: тем, кто уничтожил Обитель, их армия — не соперник. Но Иврейн ясно высказала свою волю, и Агата хорошо понимала: дернется — и жизнь Валентина будет первым, что заберет себе Богиня.

Но Иврейн принуждала лишь ее. Только ее.

Валентин вытянул руку — и на его коже проступили очертания кости-клинка.

— Нет. Он остается у тебя.

— Он способен уничтожать духов.

Агата покачала головой.

— Мечей из небесной стали тут хватит и мне, и всем желающим, — оружие погибших не сбрасывали в общую могилу, — найду по руке. Этот пусть остается и подтверждает твое право править и приказывать, пока я буду тут. И позже.

— Агата…

— Я надеюсь на тебя, Вэл, — Клинок позволила крошечной доле своих эмоций просочиться в голос, — только на тебя. Пусть Некрос процветает — тогда вся пролитая кровь не будет напрасной.

— Ты возомнила себя героиней, так?

— Да, — спокойно подтвердила Клинок. — Ты понял приказ?

— Да. Да, фахашма. Будет сделано, моя королева, — последнее слово Валентин выплюнул и, резко развернувшись, поспешил прочь.

Агата прикрыла глаза, подставляя лицо прохладному ветру, ерошившему волосы и доносившему до ноздрей запах разложения.

Больше всего ей хотелось объятий. Чтобы Вэл обнял, прикосновениями обещая, что все будет хорошо…

Но она не имела права признаваться. Пусть лучше будет дурой, погнавшейся за миражом и славой спасительницы, чем ведомой волей богини. Ей так хотелось признаться… Но Клинок понимала — тогда Валентин останется. Совершенно точно останется в безумной надежде, что такова задумка Иврейн, что он сможет помочь, что он должен помочь… И погубит и себя, и Доминику, никак и ни в чем не виноватую. Этого Агата допустить не могла. Пусть лучше злится, зная, что не сумел ее остановить, не сумел помешать, чем жалеет или сочувствует. Злость придаст сил уйти, сочувствие станет ярмом на шее.

Клинок прикрыла глаза, сосредотачиваясь на внутренней тьме и стараясь завернуться в нее, запрятать подальше все лишнее и ненужное. В тьму, дававшую силы — и ставшую ярмом.

Долго переживать ей не дали — кто-то приближался, треща ветвями. Мгновение Агата стояла неподвижно, прислушиваясь и принюхиваясь, потом сообразила, что запах масел и чего-то спиртного был ей знаком.

— Что нужно, Саргон?

— Я гулял по саду, — отозвался тот. — И видел расстроенного Короля Дня. Может, я могу что-то сделать?

— Не стоит, — Клинок открыла глаза. — Это наши дела.

— Понимаю, — глава «Львов» подошел ближе. — Есть вещи, которыми нельзя поделиться ни с кем. Другие будут видеть в тебе шута, безумца, убийцу, предателя, дурака… Кого угодно. И не узнают правды.

Фон Хауц встал рядом. В доспехах, при оружии. Уставший воин, умудренный опытом и изуродованный шрамами.

— Многие думают, что слышать Ее голос — благословение, — после паузы проговорил он. — Я считаю, что это — из тех благословений, которые граничат с проклятием.

— Она говорит с тобой? Все еще? И Завеса, наша Завеса… Ее идея, так?

Агата не знала точно, лишь предполагала. Саргон вздрогнул — и по его лицу стал ясен ответ.

— И ты смолчал.

Фон Хауц криво улыбнулся.

— У людей и Перерожденных свое видение того, какой Она должна быть. Если мы, те, кто слышит, говорим то, что им не нравится — нас презирают, обвиняют во лжи и глупости, ведь Она не может говорить того или хотеть этого. Я всю жизнь молился, желая услышать Ее голос… И сумел, там, в Бесконечной Тьме. Сумел. Но со временем понимаешь — иногда нужно молчать. Некоторые послания имеют лишь одного адресата.

Агата кивнула. Она еще некоторое время молчала, окончательно возвращая эмоции под контроль, потом спросила:

— Ты знаешь, чего хотят духи? Она говорила тебе?

Саргон покачал головой.

— Лишь то, что они придут и нужно быть готовым. Что они — угроза.

— Исчерпывающе, — усмехнулась Клинок. И переключались на более насущные вещи: — если ты хочешь покоя, то пойдешь со мной дальше, за ними. Но твои люди…

— Пойдут за мной, — отрезал Саргон.

— Едва ли у меня будет чем расплатиться.

— Плевать. Здесь они уже берут что хотят — клинки, доспехи, еду. Этого хватит. О том, чтобы поход стал вехой к спасению всего мира и вечной славе, позабочусь я.

— Магией?

Саргон — или, больше, фон Хауц — хохотнул.

— Зачем же? Словами, фахашма. Ты не представляешь, насколько даже самые прожженные ветераны хотят, чтобы их сражения не были напрасными, а пролитая кровь осталась в вечности. Им нужен смысл, Агата. И спасение Срединного мира от угрозы, перед которой оказались бессильны даже прелаты — хороший вариант. Для всех нас. — Саргон словно почувствовал, что Клинок сомневается, и с улыбкой добавил: — моих людей предоставь мне. Они куда отважнее, чем кажутся.

— Агата! — Владимир спешил уже по протоптанной дорожке через уже никому не нужный сад. — Вэл говорил… О, прошу прощения, не заметил.

— Все в порядке, я уже ухожу, — фон Хауц поклонился Агате и, легонько кивнув Владимиру, направился прочь.

— Жутковатый он, — негромко проговорил рутен, подойдя ближе. — Не знаю почему. Пахнет странно. Ладно, я не об этом. Если ты ему веришь, то я — тебе. Слушай, Валентин сказал, что он с утра покинет лагерь, а ты хочешь дальше идти, за духами, так?

— Да. Я иду. Ты же…

— Я иду с тобой. Как и все мои. Демоновы статуи сделают круг почета по Союзу и вернутся к нам. А если нет… — бывший василевс посерьезнел. — Я обязан тебе жизнью, Агата. Я не послушал тебя, да и сам поступил дерьмово, поставив власть выше чести. И, уж по-честному — пусть Вася правит без моих ошибок и советов. Я всю жизнь провел, сражаясь, хотел, чтобы самая большая битва была та, после которой кольцо вновь окажется на пальце василевса… Но это сбылось. Теперь вот буду сражаться чтобы Васе не пришлось. Ну и, — Владимир подмигнул, — как уничтожим тварей, так покажем, кому теперь фроантийцы обязаны. Уверен, наши сумеют этим распорядиться.

— А если нет? — Клинок склонила голову. — Ты понимаешь, что мы все можем погибнуть?

Владимир улыбнулся и помахал поблескивающей металлом артефактной рукой.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать. А воины, Агата, долго не живут. И не воины — тоже, гильдейские понимают, что могут погибнуть. Почему, думаешь, через йохров все предают в Келиград каждый день? Но даже если мы головы сложим, то хоть уменьшим количество этих тварей, сносящих все без разбора, и меньше их придет к нам. Кстати, насчет йохров — Света через наших пустынных связных передала мысль о том, куда могут пойти духи.