— Будь ты проклят, дьявол! — прошептала она и наконец-то смогла оглядеться.

Перед ней была ржавая лестница, ведущая на второй этаж здания борделя. Выхода у нее не было. Она вцепилась руками в холодные ржавые прутья и принялась взбираться на второй этаж к распахнутому окну.

Когда она соскочила в комнату одной из девиц, то заметила, что никого нет.

«Наверное, они испугались полиции».

И Эдера решила устроить пожар.

Через четверть часа весь второй этаж борделя, принадлежавшего Зико Форенштайну и его матери, был объят пламенем. Слышались пронзительные крики, каждый из обитателей этого дома спасал сам себя, не надеясь на помощь. Никто даже не догадался вызвать пожарных. Пламя вырывалось из окон и вскоре перекинулось на первый этаж.

А Эдера в это время находилась в своей комнате. Она с остервенением срывала с себя украшения, одежду, стягивала шелковые чулки — все, что она получила от Зико.

Снизу слышались истошные вопли. Комната наполнялась дымом.

Эдера бросилась к окну, надеясь, что сможет выбраться на улицу, но это окно оказалось забранным тяжелой решеткой. Эдера вцепилась пальцами в металлические прутья и отчаянно начала трясти ее. Но решетка, хоть и выглядела изящной, не поддавалась.

— Господи, помоги мне! — взмолилась Эдера, опускаясь на колени.

Странное это было зрелище — обнаженная женщина в клубах желтоватого дыма. Только ее темная голова возвышалась над ядовитыми покачивающимися клубами. Эдера истово молилась, прося всевышнего помочь ей выбраться из этого ада, который она сама же и устроила. Она говорила о себе в третьем лице, как бы тайно надеясь, что Бог пожалеет не Альбу Фриджерио, а ту Эдеру, прежнюю, которая была ревностной католичкой, образцовой матерью и верной женой Андреа Давила.

— Господи, услышь, услышь меня! Я прошу тебя, помоги Эдере Давила. Спаси меня от этого ужаса.

Чем истовее молилась Эдера, тем сильнее разгоралось пламя. Но комнату оно не охватывало, только дыму становилось все больше и больше.

Эдера начала задыхаться, кашель буквально разрывал ее легкие. Но она так и не поднялась с колен.

Последнее, что она услышала, был вой сирен пожарных машин.

— Господи, ты услышал меня, — прошептала женщина, теряя сознание.

А внизу слышались крики. У борделя Зико Форенштайна собралась огромная толпа людей, сбежавшихся на пожар. Полицейские отгоняли зевак, готовых броситься в пламя, чтобы спасти какую-нибудь из женщин. Несколько полуголых девиц стояли на крыше здания и исступленно вопили, взывая о помощи. Зеваки на улице гоготали.

— Так им, шлюхам, и надо, — говорил седоусый владелец бакалейной лавки, который всю жизнь завидовал процветанию Зико Форенштайна и его отца. — Я никогда не ходил в этот чертов дом. И слава Богу, что его больше не будет на нашей улице.

Конечно же, бакалейщик лукавил, забывая добавить, что и его процветание было во многом связано с процветанием борделя. Ведь это у него покупали вино, сладости, фрукты для девиц и их богатых клиентов. Но сейчас он был полон искреннего негодования: он даже притопывал каблуками, глядя, как мечутся по крыше девицы.

Пожарники, казалось, не спешили, но действовали они слаженно, работа спорилась в их руках. Были сорваны крышки люков, к гидрантам подкручены пожарные рукава, заработали насосы, и вскоре упругие струи воды ударили в открытые окна. Быстро были развернуты пожарные лестницы, и пожарники устремились на помощь женщинам на крыше.

— Ну, идите, идите сюда, красотки, мы вас хоть пощупаем как следует, а то нашей зарплаты никогда не хватает, — чтобы наведать вас в этом домике.

Наконец, перепуганные женщины поняли, чего от них хотят пожарные и бегом, грохоча по ребристой крыше, побежали к мужчинам, облаченным в защитную форму и сверкающие каски. Девиц закутали в одеяла и спустили на землю.

Часть пожарных, взломав решетки, смогли проникнуть внутрь здания. Там все пылало, пожарные стволы были поданы наверх, рукава упруго вздулись, насосы работали на полную мощь.

У самого здания стояли машины скорой помощи и полицейские. Полицейские отгоняли любопытных, которые слишком близко подходили к дому.

Тут же, как из под земли, появилось и телевидение. Известный всему городу репортер устроился поодаль. Но в кадре все выглядело иначе. Казалось, что здание пылает буквально в метре от храброго репортера, который немного дрожащим голосом живописал ужасы пожара, указывая своему оператору на то, что следует снимать. В кадре появились обожженные трупы проституток.

— Да, пожарная безопасность — дело очень серьезное. Я могу вам, уважаемые телезрители, сказать абсолютно точно, что скорее всего, дом, принадлежащий Зико Форенштайну, был застрахован на очень большую сумму. И я уверен, что наша доблестная полиция очень скоро разберется, кто совершил этот пожар. А сейчас смотрите, как работают наши бравые пожарники и какие счастливые лица у проституток, которых бравые парни выхватили из объятий пламени.

Эдеру машина скорой помощи увезла в госпиталь святого Бенедикта.

Андреа оставался безутешным. Он был уверен, что Эдера покончила жизнь самоубийством, бросившись в темные воды океана. Когда всем было сообщено, что Эдеры уже нет, Андреа решил остаться на неопределенное время в Буэнос-Айресе.

Он не находил себе места, несколько дней пил, стараясь заглушить боль утраты. Но алкоголь только бередил рану, не давая ей зажить. Да и не могла она зажить за столь непродолжительный срок.

— Эдера, Эдера, — шептал в полупьяном бреду Андреа, — ведь я тебя любил. Зачем, зачем ты это сделала? Конечно же, я виноват перед тобой. И я готов просить прощения, если бы ты вдруг оказалась жива, то я валялся бы у твоих ног, вымаливая его...

Андреа Давила, выйдя наконец из отупляющей мглы алкогольного опьянения, понял, что с ним что-то произошло — он стал другим. Но вместо того, чтобы вернуться в Италию, он решил остаться в Буэнос-Айресе. Ведь он мечтал, что они вместе с Эдерой будут гулять по этому городу, проведут здесь несколько дней, а, может быть, даже целую неделю. А затем отправятся в путешествие дальше.

Он принялся блуждать по улицам, будто хотел найти свою погибшую жену, будто хотел воскресить ее. Иногда он заходил в церковь, падал на колени перед распятием и шептал молитву. Ему казалось раньше, что он не верит в Бога. Но сейчас, после всех потрясений, глубоко запрятанное в сердце религиозное чувство проснулось, он даже вспомнил слова молитвы, слышанные когда-то в детстве.

Он стоял на коленях перед распятием и шептал молитву, надеясь, что это даст ему хоть какое-то облегчение. И действительно, выйдя из храма, он чувствовал себя какое-то время лучше. Но наваждение скоро возвращалось, Андреа был постоянно мрачен, изменился в лице и не реагировал почти ни на что. Ему не хотелось ни пить, ни есть. Ему не хотелось даже жить, хотя дела его шли как нельзя лучше. Он получал регулярные сообщения о том, что на его счета в банке поступают все более и более крупные суммы. Но его это уже не радовало.

Он готов был проклясть деньги, которые принесли ему одни лишь несчастья. Он готов был стать снова бедным, забытым всеми человеком, лишь бы Эдера была жива. Но он знал, что чудес не бывает. Хотя с какой- то странной настойчивостью пытался убедить себя в обратном.

Наконец, он понял, что с его психикой происходит что-то неладное, появились какие-то навязчивые видения, ужасная бессонница. Временами он ловил себя на том, что разговаривает вслух со своей погибшей женой...

— Нет, так не может дальше продолжаться,— однажды утром сказал себе Андреа и направился к самому известному в городе психиатру.

 Тот, как все врачи, внимательно выслушал сеньора Давила и несколько часов доверительно с ним беседовал. Андреа рассказал без утайки о своих сновидениях, о том, какие мысли мучат его, рассказал о своей безвременно ушедшей из жизни жене. Он говорил с врачом так, будто бы перед ним был не психиатр, а священник, отгороженный от него решеткой в исповедальне.