Все эти предложения были конечно же оскорбительны для Эдеры. Но она не успела сказать «нет». Рука Витторио легла на ее плечо, и она вновь почувствовала силу, исходящую от этого невысокого мужчины.

— Не заставляй меня стоять перед тобой, — попросил Витторио, — ты же выше меня и смотришь сверху вниз. Чтобы нам быть наравне друг с другом, мы обязаны лечь в кровать.

Он схватил Эдеру за руку, привлек к себе, затем оттолкнул. Она упала на кровать и, взвизгнув, отползла к стене.

— Не подходи ко мне! Я тебя ненавижу!

— Врешь, — приторная улыбка исказила губы мужчины, — ты хочешь меня и боишься признаться в этом.

Витторио сбросил с себя рубашку и пополз по кровати к Эдере. Та вся сжалась, ожидая нападения.

Но сеньор Паце нежно обнял ее и привлек к себе.

— Временами я становлюсь сентиментальным. Обычно это происходит в конце лета, — говорил он, проводя пальцами по волосам женщины.— Значит, ты согласна, — сказал он, прикоснувшись ладонью к плотно сомкнутым губам Эдеры. — И если так, я хочу тебя предупредить: не вздумай изменять мне. Все, что было в твоей жизни до нашей встречи, меня не интересует. С сегодняшего дня... — и Витторио Паце выразительно провел ребром ладони по своей шее.

— Открой окно, — попросила Эдера.

Витторио послушно поднялся с кровати, подошел к окну и поднял раму. В комнату ворвался свежий ветер. Зашелестели листки нот на пюпитре рояля, гулко отозвалась одна из струн.

— Я не буду обманывать тебя, — прошептала Эдера, — мне в самом деле хочется быть с тобой, хотя я и не знаю, почему.

— Потому что я человек, которому на роду написано быть над всем — над людьми, над законом — Витторио Паце вынул из кармана брюк револьвер и положил его на столик. — Я думаю, теперь мы с тобой станем друзьями, — он приблизился к Эдере.

Та закрыла глаза. Ловкие пальцы сеньора Паце быстро справились с застежками на одежде женщины. Она слабо вскрикнула, когда Витторио, схватив ее за руки, уложил на спину.

— Я не привык, когда бросают меня. Могу бросить я.

Эдера уже не вслушивалась в смысл слов Витторио. Она только слушала его голос, ловила тембр, интонации. То грозный и угрожающий, он становился внезапно ласковым и нежным. Слова любви смешивались с ругательствами.

И Эдере поняла, ей нравится подстраиваться под этого мужчину, который совсем не заботится о том, хорошо ей или нет.

Утром Витторио сам отвез Эдеру в отель, с Чинцией он разговаривал недолго, а затем оставил женщин одних.

— Я удивляюсь тебе, — тут же воскликнула Чинция, когда за Витторио Паце закрылась дверь.

— Я и сама себе удивляюсь.

— Ты понимаешь, что остаешься в руках мафиози, который через некоторое время неизвестно что с тобой сделает, когда ты ему наскучишь.

— Меня это не волнует, — глядя в окно, отвечала Эдера.

— Я понимаю, тебе хочется все забыть, изменить свою жизнь, но ты пойми, это ни к чему не приведет, только к еще одним плохим воспоминаниям прибавятся новые.

— Меня это не волнует.

Чинция подошла к Эдере, обняла ее сзади за плечи.

— Ты такая глупая, что мне жаль тебя.

— Не нужно жалеть, ты же всегда знаешь, где меня можно найти.

— Хорошо, я не стану тебя больше упрашивать, думаю, ты тщательно все взвесила.

— Никому не говори, где меня можно найти, — попросила Эдера, — и тем более, ничего не говори Андреа, если его увидишь.

— Ты сумасшедшая, — призналась Чинция.

— Пусть будет так.

Женщины обнялись, и Чинция даже прослезилась.

А глаза Эдеры оставались сухими.

Так они и расстались, не зная, встретятся ли еще когда-нибудь.

Нельзя сказать, чтобы Андреа Давила переживал свое расставание с Эдерой, хотя столько лет было прожито вместе. Но злость, которую мужчина по праву должен был испытывать к самому себе, перебросилась на женщину. Андреа, как и всякому мужчине, было тяжело обвинять самого себя, и он искал объяснение случившемуся в поведении жены.

— Она сделалась развратной, — говорил сам себе Андреа, — это же было видно невооруженным взглядом. А я-то, дурак, думал, в чем дело? И не деньги нужны были ей, но измена, к тому же с моим разрешением — так она хотела унизить меня.

И тут в душе сеньора Давила возникло благородное стремление отделить сына от матери, чтобы та не могла дурно на него влиять. Это и послужило причиной того, что он, шантажируя Эдеру контрактом, сделал так, что Лало остался с ним. Но дальше благородных устремлений дело не пошло.

И вскоре Андреа, намучившись со своим сыном, устроил его на воспитание в частный пансион. Правда, этого Андреа не любил афишировать.

Теперь у него было достаточно времени, чтобы заниматься работой, и он трудился, не покладая рук. Деньги прибавлялись к деньгам, сумма на счету росла, правда, не так быстро, как этого хотелось бы. Он непременно решил стать богатым, чтобы доказать Эдере, что он чего-то стоит и может заработать деньги, большие, чем она.

Временами до сеньора Давила доходили слухи о том, что Эдера устроилась манекенщицей в театре моды и теперь выступает где-то на юге. Он по-прежнему жил в Виареджо, редко выезжая куда-нибудь за пределы города. Дел у него хватало и тут.

Если человек к чему-нибудь стремится, он обязательно это получит, пусть и не тем путем, на который рассчитывает.

Так случилось и с сеньором Давила. Он еще не успел перейти черту в полмиллиарда лир, как на него нежданно-негаданно свалилось известие: его престарелый дядюшка, двоюродный брат матери, сеньор Каламини, предчувствуя близкую смерть, стал разыскивать родственников. И первым он нашел Андреа Давила, после чего вызвал его к себе телефонным звонком.

Андреа, давно не видевший своего дядю, и даже не слышавший о нем и о его жизни никаких подробностей, не подозревая, что его ожидает, отправился к нему в Рим. Старик встретил его с распростертыми объятиями — Андреа напомнил ему сына, погибшего в автокатастрофе, и старый сеньор даже пустил слезу.

Сперва Андреа не подозревал, зачем понадобилось сеньору Каламини отрывать его от дел.

«Скорее всего, он сделал это не только для того, чтобы увидеть меня»,— думал Андреа.

Так оно и случилось. На третий день пребывания Андреа Давила в Риме, его дядюшка вызвал к себе в дом адвоката и в присутствии племянника торжественно подписал завещание, по которому в случае смерти старого сеньора все его сбережения в размере трех миллиардов лир должны были перейти к племяннику. Кроме того, в распоряжении Андреа поступало еще полтора миллиарда лир, но лишь с тем условием, что он обязался заниматься делами своего престарелого дядюшки, а дела у него были обширные: несколько заводов по производству зубной пасты, необычайно популярной в Италии.

И хоть образование архитектора не позволяло Андреа Давила вникнуть во все гастрономические тонкости технологии приготовления зубной пасты, он все же согласился, уж слишком большим было искушение.

Немного войдя в курс дела, прослужив президентом компании полгода, Андреа Давила почувствовал, что страшно устал. Его тянуло покинуть Рим и вновь приехать в Виареджо, чтобы хоть немного отдохнуть.

Старый сеньор с пониманием отнесся к желанию племянника.

— Я понимаю, сам был таким, — сказал сеньор Каламини. — В твоем возрасте я ни одной женщины мимо не пропускал, а ты, смотрю, весь в делах. Езжай, отдохни. К тому же, неплохо было бы тебе присмотреть невесту.

— Я уже был женат, — напомнил Андреа.

— Я тоже, — рассмеялся сеньор Каламини, — и не один раз.

Андреа и сам понимал, что без женщины ему теперь не обойтись. Он уже был по горло сыт молоденькими девочками, которые соглашались с ним во всем, лишь бы только он платил им деньги. Ему недоставало человека, который мог бы ему сопротивляться.

Андреа решил на этот раз не составлять подробного плана своего отдыха, а пробыть несколько дней в Риме с тем, чтобы слегка отойти от дел, а затем, взяв машину, отправиться в путешествие.