— Сеньор Давила, я думаю, что ваши дела не так уж плохи, — сказал психиатр, постукивая кончиком карандаша по полированной крышке стола.

— Вы думаете, доктор?

— Да, я уверен. Постарайтесь сменить обстановку.

— Что вы, доктор. Неужели вы думаете, что в другом месте я не буду думать об Эдере, не буду чувствовать себя виновным в ее гибели.

— Я не это имел в виду, сеньор Давила, — поблескивая стеклами очков, строго сказал психиатр.

— Я слушаю вас, доктор, — растерянно промолвил Андреа, посмотрев на свои руки.

Его взгляд был таким, будто он только что собственными руками задушил свою жену.

— Одно чувство можно вытеснить другим, более сильным.

— Я не совсем вас понимаю, професссор.

— Я попытаюсь объяснить вам более популярно. Только будьте, пожалуйста, повнимательнее и не обижайтесь на меня. Я скажу вам нечто такое, что с первого взгляда может показаться кощунственным. Но знайте, это единственный способ... Хотя, может быть, он и не поможет вам.

— Какой же? Я слушаю вас, доктор, — Андреа Давила всем телом подался к доктору, зажав коленями свои дрожащие руки.

— Вам надо влюбиться. Или, может быть, вам стоит вернуться к сыну.

— Но что я ему скажу, профессор?

— Вы должны сказать мальчику правду, но щадящими словами, чтобы не ранить его психику.

— Нет, я не смогу этого сделать.

— Вы должны пересилить себя. Вам необходимо постараться найти другую женщину, которая сможет заменить вам вашу жену.

— Другую женщину?! Что вы, сеньор! Таких больше не существует.

— Конечно, сеньор Давила, каждый человек единственный в своем роде и заменить его практически очень трудно, но наши чувства могут принадлежать разным женщинам. Ведь задумайтесь, вы любили, скорее всего, не свою жену, а идеал женщины, придуманный вашим воображением...

— Нет, нет, я любил именно Эдеру. Именно ее и только ее.

— Почему же тогда вы с ней ссорились, не доверяли друг другу?

— Я рассказал вам обо всем.

— Да, понятно. Думаю, сеньор Давила, вам придется навещать меня довольно часто. Я постараюсь проанализировать все ваши видения, кошмарные сны. И тогда мы совместно с вами попробуем облегчить ваши страдания.

— Доктор, я буду вам благодарен. Ведь я не могу жить с такой тяжестью на сердце.

— Да, я понимаю вас, — улыбнулся краешками тонких губ профессор и вновь постучал кончиком карандаша по столешнице.

Андреа, как завороженный смотрел за карандашом. Он сконцентрировал на этом ритмичном стуке все свое внимание, словно в нем скрывался тайный смысл и был ключик к тому, как можно избавиться от страданий.

— Знаете, почему вы, сеньор Давила, так внимательно смотрите на карандаш?

— Нет, сеньор профессор.

— По той простой причине, что он концентрирует ваше внимание на себе, поскольку он единственная подвижная вещь во всей этой комнате. А подвижная, значит, живая. Вот поэтому вы должны думать о чем-то живом. И концентрировать свое внимание на событиях, происходящих сейчас, а не на тех, которые произошли с вами в прошлом.

— Я все это понимаю, сеньор профессор. Это так просто на первый взгляд, но невыполнимо в жизни.

— Есть и другой способ, сеньор Давила.

— Какой же?

— Это время. Этот способ известен всем с самых незапамятных времен. Время лечит все, плохое забывается. Ведь наша память избирательна, она оставляет только, как правило, хорошее. Если бы она хранила в своих глубинах все плохое, что с вами случилось, вы бы очень скоро сошли с ума.

— Но я и так на грани умопомешательства. А иногда, мне кажется, что я сумасшедший.

— Нет, что вы, сеньор Давила, вы вполне адекватно реагируете на действительность. Ведь вы пошли ко мне, а не в церковь...

— Но я был и в церкви.

— И что, не помогло? — сверкнул очками профессор, не побоявшийся признаться пациенту в своем атеизме.

— Знаете, в церкви мне становится легче, но едва я выхожу на улицу, как все мои кошмарные мысли возвращаются.

— Сеньор Давила, только время сможет вам помочь. Время и беседы со мной.

— Я согласен, сеньор профессор, приходить к вам каждый день.

— О, что вы! Не стоит делать это так часто. Достаточно будет делать это и два раза в неделю. А на улице почаще присматривайтесь к женщинам, особенно к привлекательным.

— Доктор, я не могу. Едва я вижу женщину, как тут же вспоминаю Эдеру. Сердце мое начинает учащенно колотиться, и я готов броситься вслед за ней. И даже несколько раз я это и проделывал.

— Да, да, такое случается. Давайте, сеньор Давила, встретимся с вами через день. А сейчас постарайтесь как-то развеяться. Но алкоголь и наркотики я вам не рекомендую.

— Я пробовал и это, сеньор профессор. Помогает, но еще на меньшее время. И даже в состоянии полного опьянения, я все равно продолжаю думать о ней.

— Да, откажитесь от алкоголя. Побольше бывайте на свежем воздухе. Всецело отдайтесь вашим делам.

— Делами, я сейчас, к сожалению, не могу заниматься.

Первое, что увидела Эдера, когда пришла в себя, это был высокий сводчатый белый потолок. Она даже несколько раз открыла и закрыла глаза, не понимая, где находится. Где же может быть такой потолок?

Эдера напряглась, пытаясь вспомнить, где же это было и когда...

И в ее сознании начали проступать картины детства и юности. Она вспомнила монастырь, в котором воспитывалась. Вся ее жизнь пробежала перед глазами как лента кинофильма. Не хватало только последних кадров...

Как Эдера ни старалась, никак не могла вспомнить, каким образом она очутилась здесь.

Она припомнила огромный корабль, плывущий по океану и призывные звуки жгучего аргентинского танго, похожего на крепкий терпкий ром...

Вскоре над ней склонилась сердобольная монахиня.

— Вам лучше, сеньора?

— Да. Только где я? — задала первый вопрос Эдера.

— Вы, милая, в госпитале святого Бенедикта.

— В госпитале святого Бенедикта? А почему я здесь? — говорила она с трудом, а глаза заволакивала пелена тумана.

— Вас привезли сюда два дня назад. Был пожар, вас привезли оттуда.

— Пожар? — переспросила Эдера, напрягая память.

Но вспомнить ничего не могла. Единственное, что всплыло в ее сознании — это приглушенные крики и стенания.

— Пожар... пожар, — бормотала Эдера.

— И еще, сеньора, вы постоянно повторяете какие- то имена.

— Какие?

— Андреа Давила и Альба Фриджерио. Это ваше имя? — склонилась к Эдере монахиня.

— Нет, это не мое имя. Я ненавижу его, проклинаю это имя.

— Что вы, сеньора, успокойтесь. А сейчас позову доктора.

— Не надо никого звать. Принесите мне зеркало.

— Сейчас, сеньора. Но вам не следует волноваться, врач сказал, что вам нужен покой.

— Принесите зеркало, я вас умоляю, сестра.

Монахиня удалилась и вернулась с небольшим настольным зеркалом.

— Поверните, поверните его, чтобы я увидела себя.

Монахиня выполнила просьбу Эдеры.

Та с удивлением рассматривала собственное отражение. Коротко постриженные черные как смоль волосы, глубоко запавшие глаза... Она не помнила себя такой. Где ее длинные белокурые волосы? Где ее улыбка и спокойный взгляд?

Эдера поднесла руку к своему лицу и стала его ощупывать.

— Что-то не так, сеньора?

— Нет-нет, сестра. Я просто хочу привыкнуть к себе. Стараюсь поверить в то, что я это я.

— Вот и психиатр говорил, что с вами произошел нервный срыв. Вы пережили какой-то стресс.

— Психиатр?

— Да, он приходит к нашим больным и подолгу с ними разговаривает. Но вы разговаривать с ним не могли, он всего лишь слышал то, что вы выкрикивали и бормотали.

— А о чем я говорила?

— Да ни о чем, — пожала плечами монахиня, — вы только называли эти имена.

— Только эти? — уточнила Эдера.

— Нет, вы еще упоминали Чинцию и Лало, но редко.

— Чинция, Чинция, — повторила Эдера, словно пробовала на вкус это звучное имя.

Ее губы тронула улыбка.

— Лало, — пробормотала она и по ее бледным щекам покатились слезы.