— А он что, спит с мальчиками?

— Если бы, — злорадно взвизгнул парикмахер, — ни на девочек, ни на мальчиков он и смотреть не хочет, его интересуют только лошади.

— Он играет на скачках? — вконец осмелев, поинтересовалась Эдера.

— Нет, он их трахает, — взвизгнул парикмахер и огляделся по сторонам.

— Странный человек, — заметила Эдера.

— Да, действительно, странный, он любит только самого себя и танго.

— Танго? — переспросила Эдера, не поверив парикмахеру.

— Да, этот дурацкий танец он готов танцевать с утра до вечера и с вечера до утра.

— Вот как, — сама себе пробормотала Эдера, следя за сверкающими кончиками ножниц.

Затем она повернула голову и уже каким-то совершенно иным взглядом посмотрела на Чоко. Его движения и впрямь были грациозными и точными, будто он все время, даже в обыденной жизни, исполнял замысловатые па танца, следуя мелодии, слышимой только им одним.

Через несколько часов Эдера преобразилась. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из блондинки она превратилась в брюнетку. Теперь она больше походила на странную пикантную даму, похожую на таких, каких рисуют, предлагая фасоны новых платьев и причесок модельеры на страницах модных журналов. Платье, украшенное блестками, плотно облегало ее стройную фигуру. На голове была повязана чалма, на руках сверкали массивные браслеты. Все отличалось своеобразным вкусом и было нацелено на то, чтобы женщина понравилась клиенту с довольно прихотливым вкусом.

Эдера не привыкла носить столь открытые одежды, поэтому немного мерзла. Но она вспомнила свое прошлое, вспомнила, как выступала на сцене и тут же почувствовала себя немного спокойнее. Наряды, одеваемые ею на сцене, были еще откровеннее, еще более вызывающие. Да и вела себя тогда Эдера соответствующе — так, чтобы по возможности больше возбудить собравшихся в зале мужчин.

Женщине стоило немалого усилия убедить себя, что она находится сейчас не в публичном доме, а стоит на сцене, готовая к выходу.

Но она никак не могла скрыть своего волнения, ее рука то и дело поправляла тонкие бретельки платья.

В этот вечер ей так и не пришлось поработать. Всех девушек позвали наверх, но Чоко приказал, чтобы Эдера пока оставалась внизу. И это, как ни странно, немного обидело женщину. Она почувствовала себя словно человеком второго сорта, таким же, как и визгливый гомик-парикмахер. Она сперва подумала, что Чоко хочет пренебречь ею, показать, что она хуже остальных, еще многого не умеет. Но она не знала, что причина в другом.

Чоко и Зико в это время находились в доме ювелира Бертони. Их лица выражали безмолвную скорбь и соболезнования родственникам безвременно ушедшего из жизни, уважаемого всеми в квартале человека. Они стояли у гроба, склонив головы. Напротив, на стульях, сидели итальянцы, родственники погибшего. Все молчали, лишь жена ювелира сеньора Бертони беззвучно шептала молитвы.

Глядя на этих двух людей, — Зико и Чоко — никто бы не мог заподозрить, что они причастны к его гибели. Но мужчины, сидевшие напротив гроба, бросали сердитые недовольные взгляды на Зико Форенштайна и его приятеля.

Наконец, Чоко, склонившись к уху Зико, негромко сказал:

— Никогда не думал, что и после смерти он будет смотреться таким огромным.

Зико ухмыльнулся:

— А тебе не кажется, что этот гроб, сделанный по заказу, похож на ящик для макарон?

Второму бандиту пришлось скрыть свою улыбку под носовым платком, и оба мужчины поспешили отойти от гроба, чтобы не нарушать траурной церемонии.

У самого входа их встретили братья погибшего, два известных в округе головореза. Даже не пряча неприязни друг к другу, мужчины обменялись рукопожатиями и скупыми словами, выражавшими соболезнование по поводу безвременной кончины сеньора Бертони.

— Это такая трагедия, — пробормотал Зико.

Но тут же один из братьев отвратного вида лысый коротышка, процедил сквозь зубы:

— Не беспокойся, Зико, мы найдем тех, кто совершил это злодеяние.

Второй брат не выпускал ладони Зико из своих рук.

— Кстати, когда мой брат ушел из твоего дома?

Лицо Зико тут же напряглось.

— Я даже не могу вспомнить, — пробормотал он.

— А вот это-то и плохо.

Но на помощь своему приятелю пришел Чоко. Он вообще отличался умением выкручиваться в самых сложных ситуациях и не терять самообладания.

— Послушай, приятель, — он фамильярно похлопал по плечу брата усопшего, — да он даже и не был в доме Зико, наверное, не успел. Я в этом сомневаюсь. Если бы он туда пришел, то не лежал бы здесь.

Слова Чоко звучали убедительно, да и аргументов у брата покойного, чтобы их опровергнуть, не было. Только чутье подсказывало ему, что эти двое замешаны в убийстве ювелира.

Прямо из дома ювелира Чоко и Зико направились назад в бордель, где им предстояло решить судьбу Эдеры...

А там все шло своим чередом. Приходили клиенты, выбирали девушек, сидевших в огромном холле на мягких кожаных диванах. На подиуме танцевали пары, звучала негромкая музыка...

По дороге оба преступника пытались выяснить отношения, вернее, Зико старался как можно скорее избавиться от ненужного ему свидетеля — Эдеры, настоящего имени которой не знал. Для него она все еще оставалась Альбой Фриджерио.

— От Альбы нужно избавиться, — говорил он, — она становится слишком опасной для нас.

Чоко засунул руки в карманы, остановился посреди улицы и преградил дорогу своему приятелю.

— Не спеши, Зико.

— Почему?

— Я сам решу что с ней делать.

— Но может оказаться поздно.

— Убить никогда не поздно, — покачал головой Чоко и запустил руку под фалду пиджака.

Зико вздрогнул, ведь там у Чоко всегда наготове был нож.

— К тому же, Зико, у тебя была возможность ее убить, но ты не смог.

— Но ведь не смог и ты, Чоко! — воскликнул Зико, останавливаясь и немного зло глядя на своего приятеля.

— Есть большая разница: не смог или не захотел. Так вот, я не захотел этого сделать. А ты, мой друг, не смог. Так что, давай не будем спорить попусту.

— Ты что, Чоко, может, ее хочешь? — с недоумением задал вопрос Зико.

Но Чоко не ответил. Он остановился на крыльце борделя и сделал несколько грациозных па, будто танцевал с невидимой партнершей.

Зико, увидев это, поморщился.

Эдера весь этот вечер маялась. У нее было странное ощущение, будто вокруг нее существует какая-то удивительная и реальная стена, через которую к ней никто не может пробиться. И к тому же, ей казалось, она обречена на одиночество по чьему-то негласному указу.

Мужчины боялись к ней подходить, опасливо кивали головой, посылали воздушные поцелуи, но не более. А вот девушки из борделя относились к ситуации с Эдерой с пониманием. Они-то чувствовали, что происходило в ее душе и чувствовали, что скорее всего Чоко дал негласный указ, и теперь к Эдере никто не приближается, опасаясь острого ножа Чоко.

Но в ее положении был и свой плюс. Она была предоставлена сама себе. Поднявшись на второй этаж, где были комнаты для девушек, она огляделась. За ней никто не следил, на нее никто не обращал внимания. Она вошла в одну из комнат и увидела, что на окне нет решетки.

Эдера потянулась к длинной шторе, рванула ее на себя. Штора выскочила из колец, и в руках Эдеры оказалась спасительная ниточка.

«Если ее связать со второй шторой, то можно попытаться выбраться из этого старинного особняка в центре города».

Эдера это и проделала. Быстро связав шелковые шторы, она выбросила один конец на улицу, а другой закрепила за ножку кровати. Взобравшись на подоконник, она выбралась на улицу и по шторе соскользнула вниз.

Улица была на удивление пуста. Эдера несколько мгновений прислушивалась, раздумывая, в какую сторону броситься. Она еще не верила, что ее исчезновение никто не заметил.

Но вдруг она услышала мужские голоса и, приблизившись к углу здания, выглянула в переулок. Она увидела Зико и Чоко, которые, прогуливаясь у борделя, разговаривали. Она отчетливо слышала каждое слово, слышала стук подкованных башмаков Чоко.