Уткнувшись в мою грудь, она еле слышно шептала:

— Скажи мне «ты», живо! Я еще не слышала твоего «ты». Мы здесь лежим и любимся, а ведь ты простой слуга. Какое чудное бесчестие, меня зовут Джулия, но ты должен называть меня шлюхой. Скажи отчетливо: «милая моя шлюха».

— Милая Джулия,— ответил я.

— Нет, скажи «шлюха»! Дай мне упиться, услышав от тебя это слово.

Я высвободился из ее объятий. Мы лежали рядом, и наши сердца продолжали еще учащенно биться. И я сказал:

— Нет, Джулия, таких слов ты от меня не услышишь, не жди. Должен сознаться, мне очень горько, что ты в моей любви видишь унижение.

— Не в твоей,— воскликнула она, притягивая меня к себе,— в моей любви к вам, ничтожные мальчишки! Ах, дурачок, ты этого не понимаешь.

Джулия схватила мою голову и несколько раз стукнула ею о свою.

— Имей в виду, я писательница, интеллектуальная женщина, Джулия Висконти. Конечно же, ты не слыхал этого имени и никогда не читал моих книг. Но это тебя не портит, мой маленький слуга. Да, мой раб, твоя Джулия — женщина-писательница и если я влюбляюсь, то до безумия, до самоотрицания, до самоотречения. Влюбляюсь в красоту, в божественную глупость, падаю ниц перед нею, молюсь на нее в сладострастном порыве самозабвения и самоуничижения. Я пьянею от счастья, когда меня оскорбляют.

— Ну, милое мое дитя... — тут я все-таки был вынужден прервать ее. — За такого уж простака ты меня все же не считай. Пусть я не читал твоих книг...

Она не дала мне договорить, придя в восторг, для меня нежелательный.

— Ты назвал меня «милое дитя»? — крикнула она, бурно обнимая и зарываясь ртом в мою шею.— Ах, как это хорошо, еще лучше, чем «милая шлюха»! Это блаженство во сто крат лучше того, чем то, которое ты, кудесник любви, заставил меня пережить. Голый маленький лифтерик лежит со мной в постели и называет меня «милое дитя» — меня, Джулию Висконти! Это необыкновенно, это меня уносит! Я не хотела сказать, что ты как-то особенно глуп, красота всегда глупа, потому что она просто бытие. Боже, до чего же ты красив, мой маленький слуга!

— Ну что ты несешь, Джулия? Как раз наоборот, меня твоя красота...

— Вздор! Вздор! Это ты себе внушил, мы, женщины, должны быть счастливы, что вам нравится наш набор округлостей. Божественная прелесть, перл творения, эталон красоты... Это вы, совсем еще юные мужчины, с ногами, стройными и худыми...

Я смешался и покраснел. На секунду у меня мелькнуло смутное подозрение. Но я взглянул на нее и оно рассеялось. Да и слова, которые она, прижимаясь губами к моему локтю, зашептала, то взволнованно возвышая голос, то нараспев, меня вполне успокоили.

— Веришь ли, любимый, что с тех пор, как я научилась чувствовать, я любила только тебя, тебя одного. Ну, не тебя, конечно, но идею такого, как ты — ту идею, которая в тебе воплотилась. Можешь считать это извращенностью, но мне противен мужчина в годах с бородой и волосатой грудью, зрелый, быть может, даже значительный человек. Умный мужчина — это ужасно, это гадость! Только вас, мальчишек, я и любила всю жизнь. Девочкой тринадцати лет я влюблялась до умопомрачения в своих сверстников. С годами для меня, конечно, слегка менялся их возрастной ценз, но за пределы восемнадцати лет мои стремления, моя любовь ни разу не перешагнули. Тебе сколько лет?

— Двадцать,— соврал я.

— Ты выглядишь моложе. Для меня ты уже чуть- чуть староват.

— Я для тебя староват?

— Ладно, ладно, такой, какой ты есть, ты мое блаженство. Сейчас я тебе скажу: может быть, эта страсть объясняется тем, что я никогда не была матерью, матерью сына. Я бы его боготворила, будь он не совсем дурен собой. Но где уж там сын от моего мужа! Может быть, вот эта страсть и есть всего лишь неутоленное материнство, тоска по сыну. Ты говоришь, извращенность? Ах, это не извращенность. Вообще, любовь — насквозь извращенное чувство. И другой она быть не может...

Сеньор Кварнеги закашлялся и уже заговорил каким-то совсем другим голосом, уставшим и как бы надтреснутым.

— Я помню каждое слово той женщины. Я даже помню выражение лица, с которым она произносила эти слова. Я тогда многого не понимал, я был слишком молод и слишком глуп, чтобы понимать все то, о чем говорила эта умная образованная женщина. Позже, много позже, я прочел многие из ее книг. Конечно, они были куда хуже, чем она сама, а вот те свидания я помню отчетливо. Я помню даже складки на простыне, будто это произошло не много лет назад, а сегодня утром или самое большое, вчера ночью. Я даже сам не знаю, почему моя память все это фотографически запомнила и сейчас легко воспроизводит. Может быть, и во мне, сеньор Давила, погиб писатель, может быть. Но если быть честным, мне никогда не хотелось писать, мне больше нравится вспоминать, прокручивать то, что со мной происходило. И вы, наверное, первый человек, кому я решился открыться, рассказать эту, в общем-то, пустяковую историю.

— А по-моему, сеньор Кварнеги, ваша история довольно любопытная.

— Но вы еще не знаете, чем все кончилось. Думаю, что вы даже не можете представить финала.

— Нет, не могу, — признался Андреа и, подозвав официанта, заказал еще мартини.

Сеньор Кварнеги благодарно кивнул, прикрыл глаза и продолжил воспоминания. Его голос вновь стал звонким, как будто сеньор Кварнеги сбросил лет пятьдесят.

— Она без устали называла меня «маленьким рабом» или «маленьким слугой», она мне исповедалась. Она говорила так, я помню почти дословно:

— Я живу своей так называемой извращенностью, любовью. Она для меня — основа того, что есть. Я живу восторгом и горечью убеждения, что среди всего необъятного мира природы нет ничего, равного по прелести юной мужественности. Превыше всего для меня любовь к вам, к тебе, мой раб, чью красоту я целую, покорно смиряясь духом. Я целую твои жадные губы, сомкнувшиеся над белыми зубами, которые ты обнажаешь в улыбке, целую твою нежную грудь. Но скажи, откуда у тебя этот бронзовый оттенок кожи? Ведь глаза у тебя синие, волосы белокурые. Ты сводишь меня с ума, сводишь с ума!

— Что ты такое говоришь, Джулия?

— Как, тебя удивляет, что я воспеваю в стихах то, чем ты так страстно восхищаешься?

Сконфузившись, как маленький мальчик, я покачал головой. Она была вне себя от умиления.

Я должен сознаться, что все эти похвалы и славословия, вылившиеся в стихи, под конец меня сильно возбудили. И хотя жертва, которую я принес первому нашему объятию, полностью меня опустошила, Джулия убедилась, что я снова готов к любви, убедилась с характерным для нее смешением растроганности и восторга. Мы снова слились воедино. И что же? Отказалась она от того, что называла самоотрицанием духа, от этой болтовни, унижения? Нет.

— Будь строже со мной, ведь я твоя раба, обойдись со мной, как с последней девкой. Я не заслуживаю другого обхождения, для меня это будет блаженство.

Я конечно же ее не слушал. Мы опять впали в истому, но она и в истоме что-то измышляла.

— Накажи меня, накажи! Я хочу сказать, выпори меня как следует, меня, писательницу! Право же, я этого стою и буду тебе только благодарна. Вот, возьми свой ремень, любовь моя, переверни меня и отстегай до крови.

— И не подумаю,— отвечал я.— За кого ты меня принимаешь? Я не из таких любовников.

— Ах, как жаль! Высокопоставленная дама внушает тебе почтение...