И сеньор Кварнеги это почувствовал. Он закинул ногу за ногу, сделал несколько глубоких вздохов, затем залпом допил свой мартини и погасил сигарету.
Андреа Давила подумал:
«Какая же великолепная память у этого уже немолодого мужчины! Он помнит все настолько отчетливо и изъясняется так ясно и литературно, что его рассказ даже может вызвать зависть».
А сеньор Кварнеги подался вперед.
— Наверное, я был несколько бледен, когда положил на качалку ее жакет, который все еще держал в руках, и направился к двери. У лифта, действительно, полные недоумения, стояли три человека, перед которыми я поспешил извиниться не только за свое отсутствие, но и за то, что прежде, чем их везти вниз, мне пришлось подняться с ними на четвертый этаж, откуда вызывали лифт и где уже никого не было. Внизу мне наговорили немало грубостей за учиненный мной беспорядок, но я тотчас пресек их, объяснив, что одна дама внезапно почувствовала приступ слабости и мне пришлось проводить ее до номера. Сеньора Висконти и слабость... — заулыбался рассказчик.— Понимаете, она была женщина прыти необыкновенной. Правда, то, что этой прыти немало способствовала существенная разница в возрасте и мое подчиненное положение, которое она охарактеризовала так необычно и высокомерно — «отважный слуга». Так назвала она меня. Это слово весь вечер не шло у меня из головы, все те шесть часов, которые надо было прожить прежде, чем у меня будет время для нее. Оно немного уязвило меня, это слово, но с другой стороны, преисполнило гордости. Я был доволен отвагой, которой, собственно, не обладал, но которую она навязала. Можно сказать, продиктовала мне. Так или иначе, но в тот момент ее у меня было в избытке. Эта женщина вдохнула в меня отвагу и, прежде всего, через тот связующий поцелуй.
В семь часов я вез ее вниз, к обеду. Она вошла ко мне в кабину, где уже было несколько пассажиров в вечерних туалетах, спускавшихся в ресторан из верхних этажей. Она была одета в восхитительное платье из белого шелка с коротким шлейфом и кружевами. Платье было перетянуто в талии черным бархатным поясом. На шее у нее было колье из молочно-белых, мерцающих и безупречно ровных жемчужин. Оно удивительно шло к ее облику. Так вот, тогда, сеньор Давила, я был поражен ее высокомерным невниманием ко мне. И это после столь проникновенного поцелуя! И я тотчас же отомстил ей, поддержав за локоть не ее, а разряженную, похожую на призрак старуху. Мне почудилось, что Джулия Висконти смеется над моей милосердной галантностью. В котором часу вернулась она в свою комнату, я так и не узнал. Но время близилось к одиннадцати — к часу, когда продолжала работать только одна подъемная машина, а другие лифтеры были свободны. В тот день я был одним из двух. Чтобы после рабочего дня освежиться для свидания, я прошел вначале в наш умывальник, а затем спустился по лестнице на второй этаж, коридор которого был устлан заглушавшим шаги красным ковром. В это время коридор уже был погружен в тишину и спокойствие. Я счел нужным постучать в дверь гостиной сеньоры Висконти. Но мне никто не ответил. Тогда я открыл дверь ее спальни, вошел в маленькую прихожую, легонько стукнул во внутреннюю дверь и приложил к ней ухо. В ответ послышалось вопросительное и даже слегка удивленное:
— Войдите.
Я воспользовался приглашением, пропустив мимо ушей его удивленный оттенок. Комната покоилась в красноватом полумраке, освещенная только лампочкой на ночном столике. Мой быстро оценивающий положение взгляд обнаружил ее отважную обитательницу в кровати, под пурпурным шелковым одеялом — в роскошной кровати, стоявшей изголовьем к стене неподалеку от плотно занавешенного окна. Да, там лежала моя путешественница, закинув руки за голову, в батистовом ночном одеянии с короткими рукавами и глубоким вырезом, вокруг которого пенились кружева. На ночь она заплела косы и венком уложила их вокруг головы. Седая вьющаяся прядь была откинута с ее лба, уже тронутого морщинками.
Едва успев затворить за собой дверь, я услышал, как защелкнулся замок, соединенный с кроватью автоматическим устройством.
Джулия Висконти широко раскрыла золотистые глаза на одно мгновение, как обычно. Но налет какой-то нервозной лживости все еще лежал на ее лице, когда она воскликнула:
— Как! Это еще что такое! Слуга, мальчишка из простонародья врывается ко мне в час, когда я легла спать!
— Но ведь это было ваше желание,— отвечал я, подходя к ее ложу.
— Мое желание?! Да неужели?! Ты говоришь, мое желание, вместо того, чтобы сказать — приказ, который дама отдала слуге, мальчику-лифтеру. И в невероятной своей дерзости, в своем бесстыдстве подразумеваешь под этим вожделение, влечение, пламенное и страстное?!
Да, именно такой смысл бесцеремонно и безоглядно вкладываешь ты в это слово, потому что ты молод и красив, так молод, так красив и так нахален! Но скажи, предмет моих желаний, отважишься ли ты при всей своей дерзости хоть немного разделить со мной это желание?
Признаться вам, сеньор Давила, я все чаще и чаще вспоминаю эту женщину и наше с ней свидание. Не знаю, может быть, это возраст, а может, что-нибудь еще. Ведь я тогда был удивительно молод, собственно говоря, мальчишка. Но уже тогда я чувствовал, что не всегда буду лифтером, что это лишь только первая ступень в моей жизни.
— Дальше, дальше,— попросил Андреа, поднимая свой стакан, в котором уже растаяли кубики льда.
— Я вижу, вам интересно.
Откинувшись на спинку стула, Антонио Кварнеги прикрыл глаза и пустился в дальнейшие воспоминания.
— Так вот, она потянула меня за руку, я поневоле опустился на металлическую кромку кровати. Чтобы сохранить равновесие, мне пришлось опереться на спинку, так что я оказался склоненным над ее наготой, едва прикрытой тончайшим батистом и кружевами. На меня пахнуло душистым теплом. Слегка уязвленный, не могу не признаться в этом, ее настойчивым подчеркиванием моего низкого положения, зачем это было ей нужно и чего она хотела этим добиться, я молча нагнулся еще ниже и прижал свои губы к ее губам. И она ответила мне поцелуем еще более проникновенным, еще более страстным, чем тот, предвечерний. Стоит ли говорить, что я отозвался на него. Сняв мою руку, с опоры, она сунула ее за вырез своей сорочки, под груди. Они пришлись мне как раз по руке, и она стала водить ею так, что все мое мужское естество напряглось.
Растроганная, она сострадательно-радостно и нежно проворковала:
— О, милая юность! Насколько же ты лучше того тела, которому выпало счастье разжечь тебя,— обеими
руками, с неимоверной быстротой стала расстегивать крючки и пуговицы на моей куртке.
— Прочь, прочь, зачем это? И вот это тоже, — слетали с ее губ торопливые слова.— Снимай, сбрасывай, сбрасывай! Я хочу видеть бога. Да не мешкай же, раздевайся! Скорее! Я считаю мгновения! Ой ля-ля, вот такую любовную связь я понимаю, иди же ко мне, иди ко мне, мой слуга!
Никогда я не встречал женщины, так владеющей словом. То, что она восклицала, было песней, музыкой.., И она продолжала непрерывно говорить до тех пор, пока я оставался с ней. Такая уж у нее была манера — все облекать в слова. В своих объятиях она сжимала питомца и предпочтенного ученика. Он дарил ей счастье и слышал из ее уст подтверждение этому:
— О, сладчайше! О, ты ангел любви, исчадие страсти! А, дьявол! Ладно, мальчик, как ты это делаешь? Мой муж ни на что не способен, совсем ни на что! О, будь благословенен... ты меня убиваешь... мне нечем дышать от счастья! Ты меня разрываешь... я умру от твоей любви!
Она кусала мои губы, шею.
— Говори ты, — простонала она уже в последних содроганиях. — Называй меня на ты, не церемонься, унижай меня! Я обожаю унижения, обожаю... о... и тебя обожаю, глупый маленький раб, обессиливший меня!
Она изошла, я тоже. Я отдал ей все. Наслаждаясь сам, честно заплатил ей. Но разве мог я не сердиться на то, что она бормотала об унижении, называла меня «глупым маленьким рабом». Мы лежали еще сплетенные, еще в тесных объятиях. Но задетый этим «маленький рабом», я не отвечал на ее благодарные поцелуи.
