Я закатываю глаза, видя, как в его взгляде закипает едва сдерживаемое бешенство:

— Господи, да что такого-то? Их последнюю выходку даже порчей имущества назвать трудно. Что у нас на кону? Ваша гордость?

— Ты лучше меня знаешь, что именно на кону! — рявкает Белых, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. — Ты хоть представляешь, каково это — учить какого-то обнаглевшего от безнаказанности мажора, который творит в этой академии всё, что захочет, и ломает жизнь другим детям?! Знать, что он спокойно поступит в элитный ВУЗ, где ещё лет пять будет издеваться над людьми, а потом устроится в папочкину компанию и продолжит гнобить подчиненных? — Его губа дёргается от отвращения. — Ты — ярчайший пример того, почему я терпеть не могу «Демонов» в этих стенах.

Я понимающе киваю и аккуратно поправляю статуэтку чертёнка, выравнивая её по краю стола:

— Вы правы. Я был хреновым примером амбиций «Демонов». Злобным, зажравшимся и испорченным парнем. Иногда я и сейчас такой. Но это в прошлом.

— О, как трогательно, — с ядовитой саркастичной ухмылкой перебивает Белых. — По-твоему, в нашей академии больше не появится таких, как ты?

— В «Демонах» — точно нет, — я поднимаюсь с кресла и смотрю на него сверху вниз. — Теперь за ними есть контроль.

Белых щурит глаза:

— И чья же это опека?

— Моя, — отрезаю я, направляясь к двери и на ходу махая ему рукой. — Я закончил копать грязь на старых грешников. У меня теперь своя жизнь.

— Я просто не могу.

Я разворачиваюсь кресло и вижу Аню Виноградову, стоящую в дверном проёме моего кабинета. Её рыжие волосы аккуратно убраны назад, открывая изящные изгибы шеи, а из-под расстёгнутой спортивной кофты выглядывают лямки купальника. За её спиной, у самого бассейна, крутится Руслан, осторожно пробуя воду кончиком ноги.

Я подпираю подбородок рукой, выгибая бровь: — Чего именно ты не можешь?

Аня нервно сжимает пальцы, её плечи напряжённо приподнимаются, а дыхание сбивается: — Этот зачёт по плаванию... Глеб, а ты не можешь просто сжалиться и поставить мне галочку?

— И вообще, кому в наше время так уж нужен этот диплом, верно? — с лёгкой иронией спрашиваю я.

— Университет — это прошлый век, — тараторит она, меряя нервными шажками пространство перед моим столом. — Я вполне могу устроиться работать в штаб к отцу. Предвыборная кампания сейчас в самом разгаре, практический опыт на выборах ценится куда выше этих ваших академических бумажек. Это же каждый знает!

Я молча поднимаюсь с места, обхожу стол и шагаю к двери, захлопывая её с ощутимым, гулким щелчком.

После того злополучного случая на водохранилище мы с Аней продвигаемся вперёд короткими, осторожными шажками. Она знает, что я чувствую к ней, а я знаю, что после всех моих ошибок натворил немало глупостей. И меньше всего на свете мне хочется разрушить тот хрупкий прогресс, которого мы с таким трудом добились. Ей всё ещё нужен этот зачёт, и я хочу стать тем человеком, который поможет ей его получить. Но даже если не говорить об этом вслух, мы оба прекрасно понимаем: между нами уже давно не просто случайная связь. У меня к ней настоящие, глубокие чувства.

Я пока не вешал на наши отношения никаких ярлыков и уж точно не тороплю её. Понимаю, что такие вещи не строятся за один день. Что бы мы ни создавали, это марафон, а не короткая дистанция, и пытаться форсировать события каждый раз — верный способ всё испортить. Но это вовсе не означает, что я готов игнорировать свои потребности.

Я обнимаю Аню со спины, аккуратно зарываясь пальцами в её волосы на затылке и нежно прижимая её к себе.

— Я буду рядом. Если хоть что-то пойдёт не так, я тут же прыгну в воду и вытащу тебя. Ты же это понимаешь, правда?

Она вздыхает, чуть откидывая голову и прижимаясь ко мне спиной: — Знаю. Это... в твоём стиле.

Я понимающе ухмыляюсь. Приятно осознавать, что в её глазах я перестаю быть просто очередным парнем, который вечно портит ей настроение. Слава богу, этот её страх постепенно уступает место доверию.

— Я не смогла тебе показать... — тихо шепчет она.

— Покажи мне что?

— Насколько мне бывает хорошо в воде. Мечтала проплыть дорожку так, чтобы ты ахнул. Когда наступает зима, я обожаю погружаться в бассейн. Мне нравится то чувство, когда делаешь первый гребок и рассекаешь гладь... Это будто... будто ты летишь.

Когда её голос затихает, я тихо спрашиваю: — И каково это?

— Свой первый заплыв без нарукавников я сделала в семь лет, — говорит Аня с лёгкой, но грустной улыбкой. — Это был первый раз в жизни, когда я действительно выложилась на полную и услышала, как кто-то похвалил меня. Не из-за громкой фамилии отца, не из уважения к нашей семье, а просто потому, что я сама сделала что-то хорошо. Мне сложно подобрать правильные слова... Это будто мой собственный мир. Я контролирую его, подчиняю себе. Когда я в воде, я знаю, что сильна. Я знаю, что могу победить. Неважно, насколько высоко я взлетаю или как больно падаю в жизни, там всё остаётся прежним. Для меня это гарантия. Гарантия победы каждый раз, когда я вхожу в воду.

Её дыхание становится неровным и рваным: — А сейчас всё звучит так глупо...

— Я понимаю, что тебе страшно, но ты справишься, Ань, — я мягко беру её за подбородок, заставляя заглянуть мне в глаза. — Я знаю, как трудно делать то, чего делать не хочется, когда у тебя есть выбор сбежать. Но такие, как мы с тобой, выживают именно потому, что выбора у нас нет. Ты гораздо сильнее, чем думаешь.

Я бережно касаюсь ладонью её щеки, приподнимая лицо. — Но, если ты действительно не можешь... я возьму всё на себя. Я что-нибудь придумаю.

Я говорю абсолютно искренне. Аня и без того прошла через ад. Я не собираюсь заставлять её делать то, что причиняет ей боль, даже если из-за этого меня отправят на повторные общественные работы или выпишут новый штраф.

Она выпускает долгий, дрожащий вздох и медленно закрывает глаза. — Эх... Трудно сохранять гордый вид и вредничать, когда ты со мной так добр.

Я опускаю руку и взъерошиваю её волосы: — Если хочешь, я могу снова включить режим законченного вредины. Это моё заводское состояние.

— Нет уж, — с улыбкой качает головой она, уткнувшись носом мне в шею. — Мне так больше нравится.

— Тогда как тебе такой вариант? — я аккуратно убираю прядь волос с её шеи и касаюсь губами чувствительной точки прямо под ушком. — Если выплывешь и сдашь этот зачёт — я приглашу тебя на свидание. Если захочешь, конечно.

Свидание — слишком громкое слово для того, чем мы обычно занимаемся. Я не умею дарить букеты и водить по пафосным ресторанам. Но с тех пор, как мы сблизились, я задался целью раз в несколько дней вытаскивать её куда-нибудь: то на уютные посиделки в дальнем уголке кафе, то на диван в моей гостиной смотреть новую серию сериала. Она отказала мне всего один раз, да и то потому, что писала курсовую.

Её дыхание учащается, она чуть наклоняет голову набок: — Да? И куда мы пойдем?

— Куда пожелаешь, — я касаюсь губами к её теплой коже.

— В магазин «Пряжа и рукоделие», — тихо выдаёт она с хитрой ухмылкой.

Я замираю, молясь, чтобы она пошутила: — Только не это...

— А вот и да! — она смеётся, слегка пихая меня локтем. — Мне всё ещё нужно связать четыре шарфа к зиме!

В этот момент в дверь стучат, и следом раздаётся наигранный шепоток Руслана: — Надевайте одежду! Пора на ковёр!

Я резко дергаю дверь на себя. На пороге стоит Руслан и театрально прикрывает глаза ладонью.

— Очень смешно, Адамов, — сухо чеканю я. — Убирайся.

Руслан закатывает глаза: — Да не кипятись ты, я никому не расскажу. Но если Белых вытащит тебя отсюда в наручниках, учить группу плаванию придётся мне. А без твоего грозного вида это потеряет весь смысл! — Он одаривает нас своей фирменной белозубой ухмылкой: — К тому же, кого я буду мучить, если не тебя?

Аня подталкивает Руслана к выходу, а я подхватываю со стола планшет с секундомером и иду следом. Накинув свисток на шею, я замечаю, что на дальнем конце бассейна нас ждёт не только тренер Валерий Александрович. Возле бортика с гордой осанкой стоит сам директор — Алексей Владимирович Белых.