— Потому что я не хочу плясать под его дудку, — сухо отрезает Глеб. — Это единственная привилегия в моей жизни — делать то, что я хочу, и так, как я хочу. Мой брат всегда выбирал лёгкий путь, выслуживался перед родителями. А отец... отец всегда заставлял меня защищать семью. «Ты старший, Глеб, ты должен следить, чтобы никто не узнал лишнего».

Он закрывает глаза, опускается головой на подушку и выдыхает с глухой, тяжелой усталостью:

— Ты думаешь, я сам захотел сделать те записи? Наделать глупостей, влипнуть в этот исправительный срок?

Я замираю, и до меня медленно доходит смысл его слов.

— Ты хочешь сказать... Это отец заставил тебя?

— Он сам меня этому научил, — Глеб поворачивает лицо в сторону, избегая моего взгляда. — Он не злится на то, что я сделал. Он злится только на то, что я попался.

Я долго лежу рядом с ним, слушая, как тикают старые настенные часы в прихожей. Впитываю его слова, его горькую правду. Мне казалось, что Глеб Вилков — просто бунтарь и циник, который ломает всё, к чему прикасается. Но сейчас, в этой полутёмной комнатке, я впервые вижу, сколько боли и чужого давления скрывается за его непробиваемой броней.

И, кажется, его бунтарская натура — это не просто характер. Это единственный способ выжить.

Глеб

Аня выглядит невероятно умиротворённой, когда спит. Её яркие рыжие волосы рассыпались по подушке и плечам. Я долго не свожу с неё глаз, разглядывая каждую черту. Ни разу в жизни у меня не было никого настолько прекрасного, как Аня Виноградова. У неё фарфоровая, нежная кожа — идеальная, без единого изъяна. И фигура, и изящные лодыжки — всё в ней кажется утончённым, словно она сошла со страницы какого-то дорогого романа.

В тысячный раз за эту ночь в голове проносится мысль: до сих пор не верится, что она доверилась мне и позволила быть настолько близко.

Сначала меня даже обожгло уколом вины. Пройдёт десять лет, она, возможно, выйдет замуж за какого-нибудь очередного папенькиного сынка, который будет осыпать её дорогими украшениями и возить по южным курортам. Но то, что было между нами, навсегда останется только нашим.

От этих мыслей становится жарко. Внутри всё закипает, сердце колотит по рёбрам, а внизу живота нарастает сладкая, тяжелая тяжесть.

Я осторожно вытаскиваю ногу из-под её бедра. Аня едва заметно вздрагивает во сне, и я замираю, боясь её разбудить. Тихо поправив подушку, встаю с дивана и натягиваю шорты. Обернувшись у двери, ещё секунду любуюсь над её изящным силуэтом, после чего тихо выхожу в ванную.

По привычке тянусь к аптечке над раковиной, но останавливаюсь, едва коснувшись дверцы. В животе нет привычной боли. Я закрываю аптечку, так и не открыв её.

На журнальном столике в гостиной всё так же лежит ноутбук в окружении пустых коробок из-под доставки. Карта памяти из Бункера «Демонов» лежит в моем кошельке. Достав её, я вставляю флешку в разъем ноутбука.

На экране всплывает папка с тремя видеофайлами. Один подписан как «Тася», другой — «Карина», а третий — «Аня Виноградова». Я на мгновение замираю, прислушиваясь к тишине из коридора, и кликаю на файл Таси.

— Всё началось пару лет назад... — раздаётся из колонок звонкий голос Таси. Я тут же судорожно уменьшаю звук. — В первый год мне выписали кучу сильных обезболивающих. Сначала уколы, потом пилюли. Сказали, что это временно, но боль всё не проходила. В какой-то момент я поняла, что уже не могу без них...

Она смотрит прямо в камеру: —Но я не смогла остановиться.

Я вздыхаю и закрываю видео. Это были те самые «исповеди», о которых мне рассказывали — часть их дурацкого посвящения. Ничего нового про Тасю я не узнал. Поколебавшись и снова прислушавшись к сонному дыханию Ани, я щелкаю по файлу Карины.

— Моя мать подделала документы и заплатила человеку, чтобы он сдал за меня все вступительные экзамены в Академию «Олимп», — качает головой Карина, пожимая плечами. — Причём попросила сдать не на высший балл, а чуть хуже, чтобы не вызывать подозрений.

Скука.

Я закрываю видео, но несколько секунд не решаюсь нажать на третий файл. Файл Ани. Чёрт, там может быть всё что угодно. Это то самое видео, которое искал Гена. Там может быть какой-то компромат на её отца или что-то, что её глубоко порочит.

Затаив дыхание, я нажимаю на воспроизведение.

На экране появляется Аня. Она смотрит в пол, совсем не похожая на ту гордую и уверенную девушку, которая сейчас спит на моём диване. В кадре она кажется совсем юной, испуганной и словно съёжившейся от холода.

— Я всем соврала, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Сказала, что уезжала на полгода по программе обмена во Францию. На самом деле... на самом деле я лежала в клинике неврозов. С тяжёлым депрессивным эпизодом. Но я просто... не могла иначе. После того, как в сеть попало то видео...

Я сжал челюсти и поставил видео на паузу. С экрана на меня смотрела совсем другая Аня — не та уверенная в себе, гордая и дерзкая девушка, которая спала сейчас в моей комнате, а сломленный, запуганный ребёнок.

Угрюмое раздражение сжало грудь. Чёрт. Я вздохнул и снова запустил воспроизведение.

На экране внезапно возник Иван Кротов. Он подскочил на месте, округлив глаза: — О чёрт! Так это была ты?!

Глаза Ани на видео округлились, в них промелькнул затравленный, панический блеск. Она тут же оборачивается к Тимуру Тулееву: — Это ведь не выйдет за пределы комнаты? Ты обещал!

Тимур на записи выглядел таким же озадаченным, как и я сейчас. — Э-э, ну да. В этом же весь смысл.

Аня затравленно оглядела круг присутствующих, и я буквально кожей почувствовал то, что видела в тот момент она: разные степени узнавания и пошлого любопытства на лицах. Я понятия не имел, о чём идёт речь. У всех этих избалованных деток из «Олимпа» была своя история, свои локальные мерзости и понимание академического климата. Кроме меня. Я всегда был среди них чужаком.

— Я рассталась с тем парнем, и он… ну, вы и сами знаете, — она бессильно уронила голову, пряча лицо. — Он выложил то видео с нами. Я не могла поверить, что он на такое способен. И теперь это клеймо навсегда. И неважно, что там не видно моего лица, это всё равно… — Она сглотнула, челюсть её дрогнула, а глаза заблестели от наворачивающихся слёз. — Это такое насилие над личностью. Первое время я даже с кровати встать не могла. А когда вставала, хотела только одного — чтобы всё это прекратилось.

Она добавила едва слышным, хриплым, ломающимся шёпотом: — Я пыталась повеситься.

Элина Максимова на заднем плане выглядела искренне шокированной и встревоженной: — Никто ведь не знал, что это ты...

Аня лишь покачала головой, и одна слезинка всё-таки скатилась по её щеке: — Зато я знала. Я до сих пор иногда вижу его в ленте. Вы все пересылаете его друг другу как… как какой-то прикол, — она буквально выплюнула эти слова с горькой ненавистью. — Но каждый раз, когда я на него натыкаюсь, я просто начинаю ненавидеть себя.

Я резко захлопнул крышку ноутбука. Звук громким щелчком раздался в тишине комнаты. Достал карту памяти из разъёма и сжал её в кулаке так, что пластик больно въелся в ладонь.

Это тупое, жгучее чувство в груди... Я уже знавал его раньше. Точно так же мне жгло ребра, когда я сидел в стерильном коридоре больницы и ждал, пока врачи скажут, выживет ли моя мать после очередного нервного срыва. Я всегда считал, что моя мать должна быть сильнее, умнее, выносливее. Но смотря на то, как Аня прячет свои раны за гордой осанкой, я понял, как сильно ошибался. Аня не была слабой. Она была чертовски сильной. Я вернулся в спальню и тихо лёг обратно на диван. Аня тут же во сне прижалась ко мне, ища тепла. Но мне ещё никогда не было так холодно.

Когда утром прозвенел будильник, Ани уже не было. Она ушла тихо, не оставив даже записки.

Второй мыслью, обжигающей мозг, было воспоминание о вчерашнем видео.

Скверное, тошнотворное чувство в желудке гонило меня прочь из комнаты. Я выскочил в гостиную. Пустые коробки из-под еды исчезли, ноутбук стоял закрытым, а на столе не осталось и следа её присутствия. Как будто её здесь и не было.