Он откидывается на спинку кресла и делает неопределенный жест рукой:

— Если это все твои «навыки», то ты просто катастрофа, а не сын.

Я резко поднимаюсь со стула, возвышаясь над ним. Мои кулаки сжимаются сами собой, а в животе всё завязывается в тугой узел от глухой, выжигающей обиды.

Вокруг нас люди начинают беспокойно оглядываться. Краем глаза я вижу, как к террасе уже торопятся двое охранников. Но я не могу оторвать взгляда от холодного, равнодушного лица отца.

— Думаешь, человек с проблемами с законом может нормально вести секцию плавания в элитной академии? — сурово произносит он, отправляя в рот кусочек рыбы. — Ты лишь в очередной раз доказал то, что я знал всегда: ты слишком избалован и не способен оценить то, что тебе давалось. Ты не умеешь бороться умными методами. Вот твой брат Сергей — тот умеет вести игру. Он действует разумом, стратегией, рычагами давления. Он знает: как только ты теряешь контроль над собой и поддаешься эмоциям — ты проиграл. У него никогда не бывают разбиты кулаки. У него под контролем абсолютно всё. А у тебя?

В этот момент мне больше всего на свете хочется просто врезать ему по этой ухоженной, сытой физиономии.

Но прежде чем я успеваю сделать шаг, на моё плечо ложится тяжёлая, уверенная ладонь.

— Полегче, парень, — тихо, но предостерегающе произносит подошедший Андрей Максимович Сивов. — Не стоит устраивать здесь скандал.

Я прослеживаю его взгляд и замечаю приближающихся охранников. Обернувшись к отцу, я сквозь зубы процеживаю:

— Мне нужно знать про «Демонов Академии Олимп».

Губы отца искривляются в презрительной ухмылке:

— И ради этого ты сюда приперся? Задавать глупые вопросы про какое-то детское тайное общество? И что с ними не так?

— Поговаривают, они снова подали голос, — чеканю я.

— Значит, ума у них по-прежнему не прибавилось, — бурчит он, возвращаясь к своей семге. — Хотя развал этой шарашки, пусть и косвенный, — единственный полезный поступок, который ты совершил за всю жизнь.

Один из охранников останавливается рядом и кивает в сторону калитки:

— Вам пора идти, Глеб.

— Я ещё не закончил! — отрезаю я, не шелохнувшись.

Андрей Максимович осторожно тянет меня за локоть, тихо шепча на ухо:

— Оставь, сынок. Не надо.

Я с силой выдергиваю руку и резко поворачиваюсь к нему:

— Я вам не сынок!

А затем перевожу взгляд на отца и тычу в его сторону пальцем:

— Я — твой сын! И ты не сможешь просто так лишить меня моей фамилии!

Ловко обогнув охранника, я марширую через всю террасу, спиной ощущая на себе шокированные взгляды и плохо скрываемый, ядовитый шепот. Стадо. Обычное трусливое стадо.

Проходя мимо столика Сивова, я замечаю, как Аня Виноградова торопливо собирает свои вещи. Встав из-за стола, она бросает на меня темный, полная гнева взгляд.

— Довольна теперь? — рычу я, даже не думая останавливаться, чтобы выслушать её ответ.

Я вылетаю с террасы тем же путём, каким пришёл — мимо ошеломленной пожилой пары и через боковую калитку. Плотно прижавшись спиной к холодной каменной стене здания, я выжидаю, пока охранники проедут мимо на своём разряженном гольф-каре.

Едва гул мотора затихает, я выбираюсь из клумбы прямо на тротуар. Сжав кулак, я со всей силы прижимаю его к животу, пытаясь перевести дыхание и заглушить адскую, выжигающую изнутри боль. Наталья Сергеевна, наша управляющая, всегда твердила, что у меня, скорее всего, язва от постоянных нервов. Но так паршиво мне не было ещё никогда. Боль скручивает настолько сильно, что лицо само собой искажается в гримасе.

— Ему просто нужно время.

Я резко вскидываю голову на голос.

Андрей Максимович Сивов стоит неподалёку, крутя в пальцах старую жестяную зажигалку, от которой тянется сизый, тяжелый запах папирос.

Я прищуриваюсь и выпрямляюсь, пересиливая рези в животе:

— Что вы сказали?

— Твой отец. Ему нужно время, — повторил он, спрятав зажигалку в карман и тихо вздохнув. — Поверь, я знаю, о чём говорю. Мне тоже потребовалось время, когда Максим наломал дров. Смотреть, как твой собственный ребёнок рушит свою жизнь — это адская мука. В первую очередь потому, что глубоко внутри ты понимаешь: в этом есть и твоя вина.

Я горько усмехаюсь:

— Вы совсем не знаете моего отца, Андрей Максимович. Он никогда и ни в чём себя не винит.

Сивов лишь пожимает плечами:

— Дай ему время. И немного пространства. — Он оглядывает меня с ног до головы критическим взглядом. — А ещё возьми себя в руки, Глеб. Докажи ему, что ты не конченый неудачник, каким он тебя считает.

Я качаю головой, расплываясь в горькой, саркастичной улыбке:

— А вот тут вы ошибаетесь. Я именно тот неудачник, каким он меня считает. Ну и что с того, а? Это я, — я развожу руки в стороны, словно показывая себя во всей «красе». — Настоящий. Такой, какой есть.

— Ты — «Демон», — тихо, но твёрдо произносит Сивов. — А «Демоны» никогда не были идеальными. Чёрт возьми, да у каждого из нас полно проблем! Но при этом мы сильные. Влиятельные. Умные. И если ты об этом забыл, это ещё не значит, что ты перестал быть одним из нас. Твой отец… — он мельком оглядывается на террасу, — больше не «Демон». Он уже не поймёт.

— А вы, значит, понимаете? — сомнением переспрашиваю я.

Он ничего не отвечает. Лишь разворачивается и неторопливо шагает прочь по аллее.

Я невольно провожаю его взглядом, и в голове мелькает странная, нелепая мысль: каково это — иметь отца, который способен просто выслушать? Отца, который понимает, что ты — самостоятельная личность, а не его бледная копия?

Я издаю мрачный, короткий смешок.

Даже сейчас, когда отец официально отрёкся от меня и выставил за дверь, одно остается неизменным: я всё ещё намертво привязан к нему и к этой фамилии. И изменить это, похоже, не в моих силах.

Аня

Единственная вещь, спасающая меня от погружения в тёмную бездну самоедства — это то, что я сижу на уроке всемирной истории и слушаю Александра Викторовича Дроздова, который с воодушевлением рассказывает о Французской революции. Александру Викторовичу едва за тридцать, он чертовски привлекателен, и у него очень красивые, ухоженные руки. Он много жестикулирует, и я ловлю себя на том, что заворожённо слежу за его движениями. Чем он занимается в свободное время? Играет на пианино? Занимается живописью? На его безымянном пальце блестит золотое обручальное кольцо, но я заставляю себя прогнать эту мысль. Интересно, насколько сложно влюбить в себя учителя? Хотя у меня всё равно никогда не хватит на это дерзости — особенно после того, что произошло между мной и отцом Максима.

Но эти навязчивые, дикие мысли просто невозможно остановить. На втором курсе я специально перевелась с уроков ИЗО, потому что не могла сосредоточиться на предмете: моё чересчур буйное воображение полностью переключалось на то, как двигается преподаватель. Всё дошло до того, что я вообще перестала усваивать материал. После отказа от искусства мои оценки хоть немного выровнялись. А теперь меня отвлекает случайная встреча с Глебом в клубе пару часов назад.

Тихий стук в дверь кабинета прерывает и Александра Викторовича, и мои не самые скромные фантазии. На пороге появляется первокурсница в очках с запиской в руках.

— Из кабинета директора, — произносит она, передавая бумажку учителю.

Александр Викторович разворачивает её, бегло пробегает взглядом и смотрит прямо на меня:

— Аня Виноградова.

По классу тут же проносится шепоток и хихиканье. Вспыхивают гадания, зачем меня вызывают к директору. Никому не хочется попасть на ковер к Белых, и мне в том числе. Особенно учитывая, что я ничего не сделала.

— Собери вещи, — добавляет Александр Викторович.

Я поднимаюсь и беру записку из его рук:

— Спасибо.

Девочка, принёсшая записку, торопливо шагает по коридору перед мной.

— Эй, — окликаю я её. Она испуганно оглядывается. — Знаешь, в чём дело?