— Ты больше не один, Глеб, — шепнула я в ответ, обнимая его за плечи и притягивая к себе.

Его поцелуи стали безудержными и жадными, но в каждом движении чувствовалась невероятная чуткость. Вся ночь превратилась в бесконечный поток ощущений: тёплые прикосновения его сильных рук, шёпот ласковых слов на ухо, от которых кружилась голова, и ощущение полной, абсолютной безопасности. В этот момент не существовало ни предвыборных кампаний, ни лицемерных баллов, ни маминых упрёков. Были только мы два — вопреки всему миру.

И когда под утро я лежала, уткнувшись носом в его плечо и слушая ровный стук его сердца, Глеб сильнее прижал меня к себе и тихо прошептал в мои волосы:

— Я тебя никому не отдам, Виноградова.

Я улыбнулась в темноте, понимая, что впервые за долгое время наконец-то находилась дома.

Глеб

На этот раз, когда я проснулся, Аня никуда не исчезла.

Я едва открыл глаза и сразу ощутил тонкий, еле уловимый аромат её лавандовых духов. Она уютно свернулась у меня под боком, доверчиво уткнувшись носом в моё плечо, а её мерное, тихое дыхание щекотало кожу. Самое удивительное — её тонкая ладонь всё ещё покоилась на моей груди, будто она даже во сне боялась меня потерять.

Я тихо издал непроизвольный звук — что-то среднее между вздохом облегчения и утренней ленью — и слегка прижал её к себе за талию. Аня пошевелилась. Её тёплое дыхание коснулось моей шеи, и через мгновение я ощутил мягкое прикосновение её губ к моей коже. Не успел я толком сообразить, что происходит, как она сонно перекинула через меня ногу и умостилась сверху, опершись локтями о мою грудь.

В этом и была вся Аня. На людях — гордая, неприступная красавица из высшего общества, а здесь, со мной, — настоящая, искренняя и совершенно не стыдящаяся своих чувств.

Я чуть приоткрыл один глаз, щурясь от яркого южного солнца, которое пробивалось сквозь жалюзи и золотило её растрёпанные рыжие локоны. Утренний свет очерчивал изгиб её хрупкого плеча. Карие глаза Ани были сонные, слегка прищуренные, а губы — чуть припухшие после нашей ночи.

— Доброе утро, Глеб, — тихо прошептала она, и на её щеках расцвёл едва заметный розовый румянец.

— Доброе, Аня, — мой голос после сна звучал хрипло.

Я провел ладонью по её гладкой спине, ощущая, как под пальцами подрагивает её тело. Внутри всё сжалось от странного, почти забытого чувства абсолютного покоя. Нам не нужно было никуда спешить. Никаких чужих взглядов, никаких предвыборных кампаний её отца и лицемерных правил Академии «Олимп».

Аня наклонилась ниже, уткнувшись носом в мою шею, и тихо засмеялась. Этот короткий, бархатистый смех отозвался в моей груди притоком дикой, неукротимой нежности.

— Знаешь, — прошептала она, касаясь губами моей ключицы, — с тобой я впервые за долгое время чувствую, что могу просто дышать.

— Тогда не останавливайся, — я перехватил её за талию, перевернул под себя и накрыл её губы своими в долгом, глубоком поцелуе.

Она ответила сразу же — жадно, с той самой детской искренностью, которая сбивала с меня всю спесь. Я зарылся пальцами в её густые волосы, чувствуя, как она обнимает меня за шею, притягивая всё ближе. Это не было страстью ради страсти. Это была чистая, незамутнённая химия, когда два абсолютно сломанных человека наконец-то нашли свой причал.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Аня подпёрла подбородок кулачком и лукаво прищурилась, глядя на меня сверху вниз:

— И часто ты такой шелковый по утрам, Вилков?

Я ухмыльнулся, закинув руку за голову:

— Только для особо важных персон, Виноградова. Не задирай нос, а то эго раздуется.

— Куда уж больше, — она шутливо фыркнула и уткнулась лицом в подушку. — Ладно, так и быть. А в программу «особо важной персоны» входит заехать в кондитерскую за свежими круассанами и кофе?

Я наклонился к её ушку и тихо прошептал:

— Входит. Но только если ты пообещаешь никуда не исчезать, пока я езжу.

Аня подняла на меня свои глаза, и в них не осталось и следа от былой шутливости — только чистая, звенящая доверительность.

— Я буду ждать тебя здесь. Договорились?

— Договорились.

Мы пробыли вместе почти всё утро, и я с радостью остался бы с ней на весь день, если бы не звонок от Тамары. В моём клубе снова полетела вся электрика, а короткое замыкание перед выходными означало сорванные вечеринки и огромные убытки.

Весь остаток дня и следующий вечер я провёл в подвале клуба, копаясь в распределительных щитках вместе с нашим электриком и пытаясь разобраться в путанице проводов.

К пятнице половина света в заведении всё ещё не работала, а у меня не было ни единой свободной минуты, чтобы нормально поговорить с Аней. Ситуацию осложняло и то, что в Академии «Олимп» началась традиционная Неделя выпускников. Вся территория бурлила, как улей: повсюду развесили баннеры, у дверей южного корпуса суетились студенты, а на стадионе гремела музыка.

Если честно, вся эта суета вызывала во мне лишь глухое раздражение. Когда-то я и сам был частью этого элитного цирка, но теперь всё казалось чужим и фальшивым.

— Линейка и сборы на стадионе начинаются через десять минут! — рябчиком выкрикнул тренер Валерий Александрович, заглянув ко мне в каморку. Он держал в руках толстую папку. — Глеб, сделай одолжение, отнеси это в приёмную директора Белых. А то я застрял с организацией трибун.

— Ладно, давайте сюда, — буркнул я, забирая папку.

Пробираться сквозь толпу учащихся было тем ещё испытанием. Девушки из группы поддержки в ярких костюмах, мажоры из старших групп, обсуждающие предстоящий матч по хоккею с командой из Терновника... Я заметил Аллу Милославскую, которая громче всех смеялась в окружении местных парней. Ещё недавно мой младший брат Сергей пытался что-то кому-то доказать, бегая за подобными девчонками. Какая глупость. Слава богу, этот этап моей жизни остался позади.

Когда я поднялся на второй этаж главного корпуса, в приёмной никого не было. На столе секретаря лежала записка: «Все на стадионе. Буду в 17:00».

Я покачал головой. Тишина. Здание Академии будто вымерло — все ушли на торжественные сборы перед вечерним матчем. Это означало, что у меня есть как минимум час.

Вообще-то, я не собирался заниматься самоуправством. Но в голове назойливо звучала одна и та же мысль: у меня до сих пор нет полной гарантии безопасности для Ани. Семья Виноградовых имела слишком глубокие связи, и Илья Виноградов не остановился бы ни перед чем, чтобы замять прошлые скандалы дочери.

Я подошёл к кабинету директора Алексея Владимировича Белых.

Дверь оказалась заперта. Я дернул ручку — намертво.

«Ну конечно, Вилков, ты же не думал, что всё будет так просто?» — хмыкнул я про себя.

И тут мой взгляд упал на стеклянную витрину у окна, где под стеклом хранились кубки и раритетные альбомы выпускников. На резной подставке лежал массивный старинный ключ с красным шелковым кисточкой. Я точно помнил: у Белых был точно такой же дубликат на связке.

Я аккуратно сдвинул стеклянную створку, забрал ключ и вставил его в замочную скважину директорской двери. Мягкий щелчок — и дверь бесшумно подалась назад.

Я прошёл внутрь и сразу прикрыл за собой дверь. В кабинете пахло дорогим табаком, полированным дубом и старой бумагой. Наведаться сюда было риском, но я привык ставить всё на карту, когда дело касалось чего-то действительно важного.

Быстро подойдя к массивному столу Белых, я стал осматривать полки. Мне нужна была папка с личным делом Ани Виноградовой — или досье, которое её отец передал директору для «контроля ситуации».

Я провёл пальцами по корешкам папок в шкафу. Нашёл букву «В». Вытащил пухлую папку с надписью: «Виноградова А. И.» и положил её на стол.

Мои пальцы замерли на картонной обложке.

Внутри был компромат, который её отец собирал годами, чтобы держать дочь в узде. Видеозаписи, вырезки, заключения врачей... Вся эта грязь, которой её шантажировали и заставляли чувствовать себя ничтожеством.