— Ты ведёшь себя как неблагодарная дрянь! — мамин голос дрожал от злости.

— Вы дали мне всё, кроме права быть собой! — выкрикнула я.

Я расстегнула застёжку тяжелой, вычурной диадемы и с силой всунула её маме прямо в руки:

— Забери! Мне не нужны твои цацки и твоё «высшее общество»!

Я развернулась и практически побежала к выходу из главного корпуса Академии «Олимп», не обращая внимания на аханье гостей и крики матери.

Выскочив на свежий ночной воздух, я первым делом сбросила ненавистные туфли на каблуках. Ноги гудели, а босые ступни приятно обожгло холодом южной ночи. Слёзы наконец хлынули из глаз, смывая тушь и всю мою фальшивую выдержку.

Я шла по темной аллее к парковке, обнимая себя за плечи и дрожа от прохладного ветра. Вытащила из сумочки телефон и, еле попадая пальцами по экрану, отправила одно-единственное сообщение:

«Глеб. Забери меня. Пожалуйста. Пожалуйста».

Я даже не ждала ответа. Я просто шла в темноте, глотая слёзы и думая о том, что всё кончено. Но когда я вышла к краю парковки под свет одинокого фонаря, моё сердце отчаянно заколотилось.

Там стояла его машина. А сам Глеб Вилков прислонился к капоту, скрестив руки на груди. На нём была его привычная кожаная куртка, а в голубых глазах плескалась такая тревога, какую он никогда не позволял себе показывать другим.

Он был здесь. Он приехал за мной.

Я остановилась в нескольких шагах, тяжело дыша и не в силах вымолвить ни слова.

— Где твой отец? — тихо спросил Глеб, нахмурившись и делая шаг мне навстречу.

— Не знаю, — прошептала я, покачав головой. — И мне всё равно.

Глеб подошёл совсем близко. В его движении была та самая сдержанная, мужская грация, от которой у меня всегда замирало дыхание. Он поднял руку и осторожно, костяшкой пальца, смахнул горячую слезу с моей щеки, заставив меня вздрогнуть от этого ласкового прикосновения.

— Что произошло, Ань? — его голос звучал бархатисто и тихо. — Почему ты босиком? Я думал, ты принадлежишь к их миру.

Я посмотрела в его голубые глаза, в которых отражался свет ночного фонаря, и прошептала:

— Я тоже так думала... И ты был прав. Нам обоим здесь не место.

Когда мы вернулись на территорию Академии «Олимп», я бессмысленно шла за Глебом к его квартире, даже не задумываясь, уместно ли это. Я просто не могла оторвать взгляда от его спины: от того, как уверенно и легко он двигался, как под кожаной курткой перекатывались мышцы плеч, а лунный свет очерчивал его светлые волосы. Глеб шёл молча, почти небрежно, но в каждой его детали чувствовалась такая непреклонная сила, что даже его быстрый взгляд через плечо ничуть не нарушал этой безупречной картины.

Возле его дверей было темно. Каблуки моих туфель, которые я всё-таки снова натянула перед въездом на территорию, с негромким стуком упёрлись в гравий у крыльца. Глеб достал связку ключей, повернул замок и чуть толкнул дверь. Внутри стояла такая же прохладная, тихая темнота. На мгновение мы застыли на пороге, слушая лишь собственное учащённое дыхание.

— Со мной сегодня никто не хотел танцевать, — вдруг тихо произнесла я, попытавшись вложить в голос едкую иронию, будто подшучивала над собой. Но фраза всё равно прозвучала куда более ранимо, чем мне хотелось.

Если честно, я и сама не понимала, зачем ляпнула это. Просто рядом с Глебом у меня всегда отключались все привычные защиты. Обычно он называл меня плохой лгуньей. Хотя лгала я отлично... Но только не ему. Ему врать было бессмысленно.

В темноте раздался мягкий шаг, и через секунду комнату залил тёплый, приглушённый свет настенного бра. Глеб скинул куртку, оставшись в одной рубашке, и на мгновение замер спиной ко мне. Я смотрела на широкий разворот его плеч, пока он доставал из кармана телефон. Нажав что-то на экране, он положил его на тумбу и повернулся. Из динамика поплыла нежная, едва слышная инструментальная мелодия.

— Я давно этого не делал, — тихо сказал он, отодвигая в сторону небольшой журнальный столик.

— Ох, я.… я не это имела в виду... — у меня перехватило дыхание от того, как он на меня посмотрел.

В его тёмных голубых глазах одновременно читались холодная решимость и невероятная, обжигающая нежность. Поймав мой взгляд, он медленно начал закручивать рукава рубашки до локтей. Я стояла абсолютно беспомощная, способная лишь робко опустить сумочку на кресло. На крыльце я успела вынуть шпильки из волос, и теперь, когда я сделала шаг к нему, Глеб протянул руку и бережно отвесил густую прядь с моего плеча.

Его пальцы на секунду задержались на моей коже, отчего по спине пробежала волна мурашек. Затем его рука переместилась на мою талию, а второй он мягко обнял мою ладонь. Я поджала губы и посмотрела на него снизу вверх, ожидая увидеть хоть какую-то неловкость. Но я должна была знать лучше.

Глеб расправил плечи и плавно, филигранно ввёл нас в медленный, идеальный вальс.

Я честно пыталась сдержать улыбку, но она всё равно прорвалась наружу, из-за чего я чуть не сбилась с шага.

— Ты слишком хорошо танцуешь для бунтаря, Вилков, — шепнула я с лёгким щуром.

В его глазах мелькнула тёплая, едва заметная смешинка:

— Намного лучше тебя, Виноградова, — отозвался он, легко крутанув нас, чтобы обогнуть угол кресла.

— Ах так? — я сговорчиво прищурилась. — А кружиться умеешь?

Вместо ответа Глеб чуть направил меня в следующем па, отправляя в плавный поворот. Подол моего платья взметнулся в воздухе, и из моей груди вырвался звонкий, искренний смех, которого я не слышала от себя уже очень давно. Он не останавливал движения, заставляя меня кружиться снова и снова, пока у меня окончательно не перехватило дыхание.

Пусть это происходило не под хрустальными люстрами светского зала, не на мраморном паркете перед сотней лицемеров из «Олимпа»... Нам это было не нужно. Здесь, в этой полутёмной комнате, всё было по-настоящему.

Именно это я и хотела сказать ему, когда мы наконец остановились. Но слова застряли в горле. Головокружение было вовсе не от танца. Вся причина кроется в том, как Глеб смотрел на меня — пристально, глубоко, будто видя меня настоящую насквозь.

Он молча протянул руку и аккуратно коснулся застёжки на спинке моего платья. В тишине комнаты раздался лёгкий звук расстёгивающейся молнии. Моё сердце заколотилось где-то в горле. Глеб бережно спустил лямки с моих плеч, и ткань мягко соскользнула вниз.

Его взгляд стал невероятно тёмным и тяжёлым.

— Ты уверена, Аня? — его голос понизился до глухого, бархатистого шепота.

Я сделала шаг ещё ближе к нему, чувствуя исходящее от него тепло, подняла голову и встретилась с его глазами:

— Я никогда не была ни в чём так уверена, Глеб.

Он сжал челюсти, будто сдерживая порыв, а в следующее мгновение накрыл мои губы своими. Это был нежный, но невероятно глубокий и властный поцелуй, от которого у меня подкосились колени. Я обняла его за шею, зарываясь пальцами в его волосы, и полностью доверилась его рукам.

Глеб легко подхватил меня, не разрывая поцелуя, и аккуратно перенёс на мягкую кровать. Когда он отстранился на секунду, его дыхание было прерывистым. Он сбросил рубашку, опустился рядом и снова прижался к моим губам, накрывая меня своим телом, словно защищая от всего внешнего мира.

Я помнила, каким он казался в самые первые наши встречи — закрытым, резким, готовым уколоть в ответ на любую попытку приблизиться. Но сейчас он смотрел на меня так, будто я была самым ценным сокровищем на свете. И всё же в его взгляде на долю секунды проскользнула тень сомнения.

— Что такое? — тихо спросила я, касаясь его щеки и отводя светлую прядь с его лба.

Глеб замер над моим лицом, его дыхание обжигало мою кожу. В его голубых глазах бушевал настоящий шторм из нежности и внутренней борьбы.

— Я просто... никогда никого так близко не подпускал, — признался он очень тихо, почти шёпотом, отчего моё сердце сжалось от трепета. — Слишком привык быть один.