Для меня обойти эту защиту было делом десяти минут. Пара команд в терминале, обход кустарного брандмауэра — и вот у меня на руках вся подлинная отчётность кандидата в депутаты Виноградова. Двойная бухгалтерия, откаты, подставные лица.

Идеальный компромат. Только вот цена у него оказалась слишком высокой.

— Я же сказал: я инженер, — сухо ответил я. — Я умею ломать замки, которые другие считают неприступными.

— Ты заслужил бонус, парень, — Гена откинулся на спинку дивана и плеснул себе в стакан виски. — Завтра же эти бумаги будут у нужных людей. Виноградову конец.

Я ничего не ответил. Внутри была лишь звенящая пустота. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти свою шкуру. Продал отца своей любимой девушки. Предал её доверие.

— Ладно, мне пора, — я развернулся, чтобы уйти.

— Эй, Вилков! — окликнул меня Гена. — А как же та девчонка, Аня? Видео с ней так и останется у тебя?

Я замер на месте, ощущая, как закипает кровь в жилах:

— Это видео удалено. И если ты хотя бы заикнешься о нём кому-то... я лично уничтожу тебя и весь твой паршивый бизнес. Понял?

Гена поджал губы и поднял руки в защитном жесте:

— Понял, понял, не кипятись... Пошутить уже нельзя.

Я вышел из бара в прохладную осеннюю ночь. В кармане лежал миллион рублей, но эти деньги не грели. Напротив, казались ледяными, как монеты с глаз покойника.

Я достал телефон. На экране было одно пропущенное сообщение от Ани:

«Глеб, нам надо поговорить. Пожалуйста».

Я долго смотрел на эти строчки, чувствуя, как сжимается сердце. Порывистый ветер донёс откуда-то снизу, с реки, сизый, тяжелый запах папирос.

Ты просила простить тебя, Аня. Но сможешь ли ты простить меня, когда узнаешь, что я сделал?

Я сжал телефон в кулаке и пошёл прочь по тёмным улицам посёлка, растворяясь в ночной тишине.

Аня

Я, без сомнения, сумасшедшая.

Это единственное логичное объяснение тому, почему я торчу на крыльце его съемной квартиры в половину одиннадцатого ночи, прижимая к груди пакеты с едой и поджимая озябшие пальцы ног. Прошло минут двадцать. За это время я успела трижды порываться уйти, но стоит мне только пройти пару шагов по гравию к машине, как я снова разворачиваюсь и возвращаюсь назад.

Называть это «ожиданием» — мягко сказано. Я караулю его здесь уже почти два часа, и теперь, когда я была в шаге от того, чтобы сдаться и уехать, он наконец-то изволил появиться.

Ночь стоит удивительно теплая и тихая. Небо совершенно чистое, и над горизонтом замер тонкий, серый рожек молодого месяца, отбрасывающий мягкий свет на кроны деревьев. В такое время здесь, на окраине Терновника, гораздо красивее, чем в закрытом и вечно душном кампусе «Олимпа».

Я замираю, уставившись на задерганный силуэт Вилкова. На секунду эта ночь кажется мне какой-то неправильной, будто из чужого сна. Если кто-то из знакомых узнает, что я подкарауливаю Глеба Вилкова у его конуры, разразится нешуточный скандал.

Он тяжело взбирается по ступеням, на ходу ругаясь сквозь зубы:

— Господи, хоть бы предупреждала...

Выглядит он паршиво: уставший, какой-то надломленный и взъерошенный. Окинув меня хмурым взглядом через плечо, Глеб направляется к двери.

— И давно ты тут подпираешь стену?

— Только пришла, — говорю я, пытаясь придать голосу максимально безразличный вид.

Вилков останавливается и медленно поворачивается ко мне. Ехидная ухмылка привычно искажает его губы:

— Враньё. У тебя всегда губа поддрагивает, когда ты пытаешься врать. Ещё с восьмого класса, Виноградова. Хватит заливать.

Я раздраженно закатываю глаза и подхватываю сумки с едой:

— Ладно, сижу тут уже часа два. А теперь отпирай давай, а то у меня пальцы отмерзнут.

Он извлекает из кармана куртки ключи и с тихим звоном вставляет один из них в замочную скважину:

— В чём дело-то? — Глеб запускает пятерню в свои светлые, вечно растрёпанные волосы и внимательно сканирует меня взглядом. — Вчера ты готова была меня придушить, а сегодня припёрлась с едой. Что-то случилось?

— Ничего не произошло, — я стараюсь смотреть мимо его лица, фокусируясь на кнопках его помятой рубашки. — В смысле... да, ты мне нужен. Точнее, твои мозги. Нам нужно обсудить пару моментов, и вообще... Я подумала, после того как мы вчера поцапались, нам не помешает нормальный ужин.

Глеб сдвигает брови к переносице, его губы сжимаются в тонкую линию:

— Виноградова, мы не встречаемся. Это не свидание.

— Да знаю я! — я обхожу его и упрямо шествую в сторону маленькой кухни. — Ничего я не придумываю. Просто на меня сегодня Лилия Герман с Лизой весь день шипели из-за этого их дурацкого студсовета. Алиса вообще заявила, что нам с тобой лучше не появляться вместе на людях. Как будто сами такие правильные!

Глеб молча наблюдает за тем, как я выгружаю контейнеры на его шаткий обеденный стол.

— Ты притащила китайскую лапшу и запечённые рулетики из доставщика на другом конце города? Серьёзно?

— Я хотела взять роллы, но решила, что горячая лапша тебе сейчас нужнее, — хмыкаю я, выставляя перед ним пластиковые вилки и две баночки с газировкой. — И не смотри на меня так. Это не забота, это просто здравый смысл. Нам нужно держаться вместе, если мы хотим закрыть этот долбаный долг перед академией и не вылететь со свистом.

Он тяжело вздыхает, но всё же садится напротив, подтягивая к себе контейнер.

— Ты сумасшедшая, Виноградова. Приехать посреди ночи в эту глушь ради лапши...

— Я просто не хотела оставаться в общаге, — тихо признаюсь я, уставившись на свои сжатые пальцы. — Там слишком шумно. И все постоянно чего-то от меня хотят. Отец снова звонил, рассказывал про предвыборный рейтинг... Я просто устала.

На секунду в воздухе повисает тишина. Глеб больше не ухмыляется. Он смотрит на меня молча, и в его голубых глазах проскальзывает что-то тёплое, почти человеческое, что он так тщательно пытается скрыть за своей привычной маской циника.

— Ладно, — наконец произносит он, отправляя в рот порцию лапши. — Есть реально хотелось. Спасибо.

Я чувствую, как с плеч спадает тяжелый груз. Напряжение, копившееся весь день, постепенно отступает.

Пока Глеб ест, я ухожу в его крошечную ванную, чтобы вымыть руки. Здесь всё до предела простое и спартанское: одно-единственное полотенце на крючке, мыло в мыльнице и никакого намёка на женское присутствие. Никаких лишних баночек, тюбиков или косметики. Я ловлю свое отражение в небольшом зеркале над раковиной — щеки слегка порозовели от холодного воздуха, а волосы растрепались.

Когда я возвращаюсь в комнату, Глеб уже сидит на продавленном диване, вытянув свои длинные ноги и откинув голову на спинку.

— Удобно? — подкалывает он, едва заметно приоткрывая один глаз. — Что, ждала здесь шелковых простыней и резной мебели? Это тебе не отцовский особняк.

— Не паясничай, Вилков, — я сажусь на противоположный край дивана, подгибая под себя ноги. — Вполне нормально. Главное, что здесь тихо.

Он усмехается и качает головой, снова закрывая глаза. В полутьме комнаты его профиль кажется чересчур резким, угловатым. Я ловлю себя на мысли, что слишком долго рассматриваю линию его челюсти и темные тени под глазами. Он действительно выглядит измотанным — таким я видела его только тогда, когда у него были проблемы с инспекцией и отработками.

— О чём думаешь? — вдруг тихо спрашивает он, не открывая глаз.

— О том, что ты невыносим, — отзываюсь я, хотя сердце почему-то делает лишний толчок в груди. — И о том, как мы будем выкручиваться дальше.

Глеб открывает глаза и медленно поворачивает голову в мою сторону. Его взгляд становится тяжелым, пристальным, отчего по коже пробегает мелкая дрожь.

— Мы что-нибудь придумаем, Ань, — тихо, почти шёпотом говорит он, и от того, как звучит моё имя из его уст, у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Мы всегда что-нибудь придумываем.

Я молчу, не в силах отвести взгляд. В этой маленькой, полутёмной комнате на окраине Терновника, среди запаха китайской еды и старой мебели, между нами снова вспыхивает та самая опасная, звенящая тишина, от которой хочется убежать — и в то же время остаться здесь навсегда.