— Господи... — выдохнула я. — Что ты сделал?!

— Я знаю, о чём ты думаешь, — Глеб бесшумно подошёл ко мне со спины, не сводя глаз с огня, пожирающего крышу. Он сделал ещё один глубокий глоток. — Отец как-то брал меня с собой на банкет для силовиков. Пару лет назад. Ну, знаешь, стандартные генеральские посиделки, чтобы наладить полезные связи и получить парочку неприкосновенностей. И я тогда кое-что усвоил. Если знать, кому дать на лапу, то дежурная смена в МЧС соизволит принять вызов только через полчаса. А за полчаса здесь всё выгорит дотла.

В глубине горящего здания что-то с грохотом обрушилось. Взмыл столб искр.

Глеб молча протянул мне бутылку. Я механически взяла её, всё ещё отказываясь верить в происходящее. Взглянув на горлышко, я закинула голову и сделала один большой, жгучий глоток. Коньяк обжёг пищевод не хуже того пламени, что сейчас уничтожало клуб «Аид».

— Как долго? — спросила я. Голос звучал глухо и треснуто. — Через сколько они приедут?

Глеб посмотрел на огонь, в котором отражались отблески пламени.

— Минут через тридцать. Может, позже.

Я молчала. Поджог — это уголовка. Серьёзный срок. Я должна была испытывать шок, ужас, отвращение... Но вместо этого внутри была только звонкая, опустошающая пустота.

— Тебя же посадят, — тихо произнесла я. — Даже с связями твоего отца. Это же... минимум лет пять.

Глеб повернулся ко мне. В его глазах больше не было паники — только глубокое, спокойное смирение.

— Да и к чёрту, — он забрал у меня бутылку и снова приложился к ней, сделав долгий глоток. — Это моя последняя ставка, Ань. Последняя ва-банк.

Он допил остатки и передал пустую бутылку мне. Я молча засунула её в глубокий карман своей куртки.

— Это всё из-за меня? — тихо спросила я.

— Нет, — его голос прозвучал весомо и твёрдо. — Не только. Это ради нас обоих.

Где-то внутри здания с треском обвалилась несущая балка. Я сделала шаг назад от накатившего жара.

— Я не смогу сказать тебе «спасибо» за то, что ты решил мою проблему таким способом, — прошептала я.

— Я знаю, — он устало улыбнулся.

Я сделала шаг к нему, расстегнула свой шарф — тот самый, зелёно-чёрный, который вязала для него когда-то, — и аккуратно обернула его вокруг его открытой, замёрзшей шеи. Глеб стоял неподвижно, пока я расправляла мягкие концы пряжи у него на груди. Ода обновлению и бесконечному циклу перерождения.

За моей спиной догорал клуб «Аид». Вместе с ним в огне сгорали прошлые ошибки Глеба, его страхи, его компроматы и его будущее. Я не могла спасти его от следствия. Но я могла сделать так, чтобы этот жертвенный костёр был не напрасен.

— Я больше не буду причинять себе боль, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза.

То, как он посмотрел на меня в этот момент — с немой, звенящей благодарностью и глубокой, почти болезненной нежностью, — сказало мне больше, чем любые слова.

— Иди, — прошептал он. — Тебе нельзя здесь быть, когда приедут пожарные.

Я развернулась и пошла к своей машине.

Его образ — высокий, одинокий силуэт на фоне бушующего пламени, в моём вязаном шарфе — навсегда въелся в мою память. И сколько бы времени ни прошло, я знала, что никогда не забуду эту ночь.

Ночь, когда я окончательно поняла: Глеб Вилков действительно меня любит.

Глеб

Андрей Максимович Сивов ждал меня у самого выхода из частной клиники. Он сидел на диванчике в холле, нервно перелистывая подшивку какого-то глянцевого журнала о загородном строительстве. Завидев меня, он тут же поднялся, крепче сжав в руке папку с медицинскими назначениями.

— Ну как всё прошло? — спросил он с нескрываемой тревогой.

Я лишь пожал плечами, чувствуя, как внутри всё горит от тупой, выматывающей боли.

— Нормально, — мой голос прозвучал сухо и сипло. — Нужно просто заехать в аптеку и рецепты отоварить.

Андрей Максимович кивнул, будто ожидал именно такого ответа:

— Я сам всё оплачу.

Я хотел было возразить, но спорить не было сил. В кармане оставалось от силы три тысячи рублей — всё, что у меня сохранилось после того, как сгорел клуб «Аид». Когда после встречи у заброшенного клуба меня накрыл очередной приступ удушающей тошноты и острая боль в животе, именно Сивов-старший заставил меня сесть в его машину и поехать в районную больницу. Спорить с ним было бесполезно.

Мы вышли на крыльцо. Южный осенний воздух был чистым и прохладным, но меня всё равно мутило.

— Глеб, ты вообще соображаешь, в каком ты состоянии? — Андрей Максимович придержал тяжелую дверь и посмотрел на меня с искренней горечью. — У тебя язва в тяжелейшей форме! Ещё пара дней такого режима, бесконечных нервов и полного отказа от еды — и тебя увезут на скорой прямо на операционный стол!

— Это просто язва, а не рак, — огрызнулся я, выпрямляя спину и упорно шагая к его машине. — Ничего со мной не случится. Я уже извинился за салон вашей машины, Андрей Максимович. Не надо читать мне нотации.

— Да бог с ним, с салоном! — махнул он рукой, садясь за руль. — Ты каждую неделю на стену от боли лезешь! Это нормальное поведение, по-твоему?!

Я отвернулся к окну, не желая продолжать разговор. За последние полгода боль стала моей привычной спутницей — такой же неотъемлемой, как мой высокий рост или светлые волосы. Каждую секунду дня желудок скручивало так, будто там мешали раскалённые угли.

Но сильнее всего горело вовсе не в животе. Горело в груди, когда я вспоминал Аню.

Я видел её в коридорах Академии почти каждый день. Она ходила, опустив голову, спрятав подбородок в воротник широкого свитера и сутуля плечи. А когда подбирала взгляд, её глаза казались стеклянными, дикими, насторожёнными. Она оглядывалась по сторонам, точно загнанный зверёк. Я пытался вспомнить, была ли она такой до того, как то грёбаное видео попало в сеть... И с ужасом понимал: нет. Она была другой. Живой, дерзкой, настоящей.

И самое паршивое — я должен был видеть её каждый божий день и делать вид, будто всё в порядке. Будто во мне ничего не разрывается на куски, когда она проходит мимо, даже не взглянув в мою сторону.

Хотя с клубом... с клубом всё получилось идеально.

От него остался лишь обугленный остов и груда дымящегося мусора. Последнюю неделю я буквально подпрыгивал от каждого звонка или стука в дверь, ожидая, что за мной приедет полиция. Аня была права: поджог — это серьезное уголовное преступление. Но просто забрать флешку из архива охраны, так где её спрятал Гена, я не мог. И раз уж я пошёл ва-банк, чтобы эта запись больше никогда не увидела свет, мне пришлось сжечь всё дотла.

Я постарался замести следы насколько это вообще возможно. Да и электрика в клубе действительно оставляла желать лучшего — старая проводка не выдерживала южной жары и мощного оборудования.

Сегодня утром комендант сухо сообщил мне по телефону: пожарные признали возгорание случайным. Замыкание.

Это была отличная новость, но расслабляться было рано. Оставался Гена. Теперь, когда я не торчал в клубе и вообще залегал на дно, у него было меньше возможностей добраться до меня. Но я знал: Гена этого так не оставит. Рано или поздно он явится за долгом.

— Кстати, — внезапно произнёс Андрей Максимович, выезжая на трассу. — Вчера мне звонила Аня.

Я сжал пальцы в кулак так сильно, что рецептурный бланк в моей руке жалко хрустнул.

— Зачем? — попытался я выдать максимально равнодушный тон.

— Спрашивала, как у тебя дела, — он скользнул по мне коротким взглядом. — Звучала очень обеспокоенно.

Моё сердце сделало болезненный кувырок, но я тут же загнал это чувство глубоко внутрь.

— Не стоит переживать, — я отвернулся к окну. — Она просто проявляет вежливость. У неё куча своих проблем, и я — уж точно последняя сволочь, о которой ей стоит думать.

Андрей Максимович тяжело вздохнул:

— Глеб, ты сейчас сам не свой. Ты мечешься, как раненый зверь. Ты потерял бизнес, ты измотан физически, ты сжёг всё, что у тебя было. Любой на твоем месте подумал бы, что тебе больше нечего терять.