— А если... если он действительно сделал это? — я шмыгнула носом, сдерживая подступающие слёзы. — Что это говорит обо мне? Если самый худший человек на свете сумел заставить меня чувствовать себя так, как никто никогда не заставлял? Это значит, что я слабая? Что я легкомысленная дура?

Девочки переглянулись.

— Нет, — твёрдо сказала Тася. — Это говорит лишь о том, что люди не бывают только черными или белыми. Максим тоже далеко не святой. Тимур — гиперопекающий чурбан. Карина — жуткая зануда.

— Эй! — возмутилась Карина, но Тася лишь тряхнула меня за плечи:

— А ты — гораздо больше, чем просто строгая папина дочка, Аня Виноградова! Если в этом парне действительно есть хоть что-то хорошее, и ты сумела это разглядеть и полюбить... я не думаю, что это делает тебя слабой.

— По-моему, это делает тебя удивительной, — с мягкой улыбкой добавила Карина.

Я молчала. Я не могла спросить их напрямую: «А если Глеб Вилков — просто избалованный, манипулятивный эгоист? Можно ли верить хоть одному его слову?»

Потому что, если всё это окажется очередным обманом, если его план заключался лишь в том, чтобы растоптать меня, заставить усомниться в себе и возненавидеть всё, что мне дорого... что ж, тогда у него это отлично получилось.

Моим подругам нужно было верить в любовь, в исправление и в счастливый конец.

Но я знала жизнь слишком хорошо.

Для таких, как я, счастливых концов не бывает. Бывает только боль.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, меня накрывала липкая волна лихорадочного страха. Заснуть так и не удалось. Чтобы хоть как-то отвлечься и занять дрожащие руки, я села довязывать шарф для своего брата Кирилла. Из-за пряжи с добавлением блестящей люрексовой нити он получался невероятно пушистым — переливался всеми цветами радуги. Наверное, это была лучшая вещь из всех, что я когда-либо вязала. Наблюдая за тем, как петелька за петелькой ложится в ровный рисунок, я хотя бы на пару минут забывала о том кошмаре, в который превратилась моя жизнь.

Тихий писк телефона мгновенно развеял этот хрупкий покой.

На экране высветилось сообщение с незнакомого номера. Но инициалы я узнала сразу.

Г: Приходи к клубу.

Г: Это насчёт видео.

Удушливая тяжесть вновь сдавила грудь. Сердце заколотилось о рёбра, как пойманная птица. На часах было чуть больше трёх ночи — самое глухое время, когда нормальные люди спят, а клуб уже давно закрыт. Вылезать из тёплой постели, сбегать из общежития и ехать на закрытую городскую окраину было верхом глупости.

Именно это я и твердила себе, пока натягивала джинсы, свитер и нащупывала в темноте куртку. Пальцы дрожали так сильно, что я еле застегнула молнию. Из всей стопки готовых вещей я наугад сгребла самый тёплый шарф и выскочила за дверь.

Это было безумием. Чистой воды безумием. Но у меня и без того хватало поводов для сожалений, чтобы добавить к ним ещё и упущенный шанс выкупить эту чёртову флешку.

На улице стоял плотный, пронизывающий до костей холод. В воздухе завис густой туман, и выдыхаемый пар вырывался изо рта белыми клубами. Территория Академии казалась вымершей. Покрытая инеем трава хрустела под подошвами моих ботинок, пока я пробиралась к парковке.

Заведя машину, мне пришлось пару минут подождать, пока печка хоть немного прогреет лобовое стекло и сойдёт иней. По дороге через спящий город я сто раз пожалела, что не сказала ничего Тасе и Карине. Нужно было хотя бы скинуть им геолокацию на всякий случай. Я не чувствовала себя в такой одинокой и беспомощной изоляции уже очень, очень давно.

Когда я въехала на улицу, ведущую к клубу, в груди всё окончательно сжалось. Вокруг — ни души, только редкие тусклые фонари да далёкие огни Зареченского корпуса на горизонте.

Я припарковалась через дорогу и замерла на месте, стиснув руль. Дышать было трудно. Наклонив голову к груди, я попыталась сделать глубокий вдох и только тут сообразила, какой именно шарф сгоряча захватила из комнаты.

Из горла вырвался нервный, тихий смешок.

Это был шарф Глеба. Тот самый, который я связала для него прошлым летом. Я взялась за него спонтанно, просто чтобы поднять ему настроение после очередной тяжёлой ссоры с отцом. Мы тогда сидели у меня, ели китайскую лапшу из коробочек и смотрели какой-то глупый сериал, и Глеб всё жаловался на скучные цвета нашей формы. В ту же ночь я вылезла из постели, достала спицы и решила связать ему что-то особенное — ярко-зелёное с чёрным. Чёрный символ увядания и застоя, а зелёный — жизни и перерождения. В тот момент мне это казалось невероятно глубоким и романтичным жестом.

Конечно, когда я закончила, шарф выглядел кривовато. Но для него он был идеальным.

А сейчас я искренне жалела, что не сожгла его вместе с воспоминаниями.

Едва я вышла из машины, как колкий ночной ветер больно ударил по щекам. Пересекая проезжую часть, я вглядывалась в полумрак у входа в «Аид». Клуб выглядел абсолютно тёмным и вымершим. И только повернув за угол, я увидела его.

Машина Глеба стояла прямо у обочины. Сам он сидел на капоте, откинувшись назад и запрокинув голову, и делал долгий глоток прямо из горлышка тёмной бутылки. Я поплотнее запахнула куртку, спрятала подбородок в шарф и медленно пошла к нему, не сводя глаз с темной фигуры.

Подойдя ближе, я разглядела его как следует. Несмотря на холод, на нём были только потертые джинсы и старая, полинявшая худи. Челюсть дергалась, когда он сглатывал обжигающий алкоголь. Выглядел Глеб невероятно измождённым — глаза покраснели, а взгляд казался мутным и отстранённым.

Мы молча смотрели друг на друга несколько бесконечных секунд. В воздухе висело то редкое, резкое напряжение, от которого закладывает уши.

— Я не смог её найти, — первым нарушил тишину Глеб. Голос у него был сиплым.

Я молчала. Он опустил взгляд на бутылку в своих руках, а у меня внутри всё перевернулось.

— Я искал! — его голос сорвался на рычание, он судорожно провела ладонью по волосам, опустив плечи. — Я перерыл всё! Клуб огромный, там сотни занычек... Мне потребовались бы недели, чтобы проверить каждый угол. А недель у меня нет. — Он криво, с горькой ухмылкой уставился на меня. — Гена должен был приехать за ней сегодня ночью, забрать из клуба. И я ничего не смог бы сделать, чтобы его остановить. Я перерыл всё и в его кабинете. Но найти не смог. Но я точно знаю, что флешку он спрятал в клубе.

Я почувствовала, как пересохло во рту.

— Кто такой Гена? Ты не первый раз о нем говоришь.

— Неважно, — Глеб облизнул губы. Губы у него были сухими и потрескавшимися. — Дело не в нём. Дело во мне. — Порыв ветра растрепал его светлые волосы, бросив их на глаза. — Я просто хотел, чтобы ты знала... Ты — единственное светлое, что было в моей жизни, Аня. Всё остальное — сплошной мусор. Моя семья, Белых, Гена... Всё вокруг превращается в дрянь. Но ты... ты была единственной, ради кого стоило стараться. И я всё испортил.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах стояла такая отчаянная, мёртвая тоска, что у меня пресеклось дыхание.

— Я всё испортил, Аня.

— Глеб... — я попыталась сделать вдох, но лёгкие будто обожгло морозом. Сжав кулаки на груди, я сделала шаг к нему. — Ещё есть время! Я могу помочь. Мы привлечём «Демонов», мы можем...

— Бесполезно, — перебил он меня, мотнув головой. Похоже, он даже не слышал моих слов. — Похоже, кроме плавания и всей этой дряни, я больше ни на что не годен. Это моя суперсила, понимаешь? Я рушу всё, к чему прикасаюсь.

Он поднял бутылку коньяка, как будто произнося тост в адрес чего-то у меня за спиной.

Я обернулась, абсолютно потерянная, думая, что он совсем пьян и не соображает, что несёт.

И тут до меня дошло.

Оранжевый отсвет на ночном небе вовсе не был далёкими огнями Заречья.

Воздух был горячим не от печки моей машины.

И это был не туман.

Над аркой центрального входа в клуб «Аид» плясали языки яркого, бессовестного пламени. Густые клубы чёрного, ядовитого дыма валили из разбитых окон второго этажа, поднимаясь к самому небу тяжелой тучей. У меня опустились руки. Я стояла, открыв рот, и не могла вымолвить ни слова.