— И более изогнутыми, да? Подожди, дай я ещё раз посмотрю на эскиз.

Девочки сгрудились вокруг ноутбука Карины, обсуждая мелкие детали казачьей папахи — символа нашего Заречья. А я тем временем продолжала накладывать слой за слоем: вымоченная в клейстере газетная бумага, разглаживание пальцами, опять бумага, опять клей. Простой, механический процесс. В каком-то смысле это успокаивало — почти так же, как вязание.

— Ох, мамочки, — вздохнула Карина, потирая затекшую шею. — Тяжело-то как! Разве четвёртый «Демон» не должен нам помогать?

При упоминании Глеба у меня внутри всё сжалось. Я постаралась сделать вид, что полностью поглощена работой.

Тася фыркнула:

— Ну конечно! Он заглянет ровно на пять минут, чтобы вставить свои пять копеек и критически покритиковать наш дизайн, а всю чёрную работу оставит нам.

Каркас фигуры был уже практически готов — три массивные секции. Здесь, в подземном подвале — нашем Бункере, — потолок был слишком низким, чтобы собрать гиганта в полный рост. Сама папаха получилась размером почти с капот от «Лады», так что нам пришлось расчистить пол-комнаты и сдвинуть всю мебель к стенам. Сырой подвальный воздух пропитался запахом клея и старой газетной бумаги, и нам приходилось каждые полчаса делать перерывы, чтобы подышать свежим воздухом на улице.

— А ты что думаешь, Ань? — спросила Тася, повернувшись ко мне.

Моим главным «вкладом» в этот арт-объект пока оставалось лишь то, что я бездумно намазывала клейстером очередную полоску «Комсомольской правды». Голова была абсолютно пустой, а на большее я оказалась просто не способна.

— Нормально получается, — вяло пробормотала я.

— Так, всё! — Карина с громким щелчком захлопнула крышку ноутбука и уставилась на меня. — Нам нужно поговорить.

— О чём? — переспросила я, не поднимая глаз.

Тася упёрла руки в бока:

— О том, что с тобой происходит последние дни! Ты ходишь как пыльным мешком ударенная. То есть... когда ты не плачешь и не делаешь вид, будто мы ничего не замечаем. Что-то случилось, Аня. И это что-то очень серьёзное.

Карина вздохнула:

— Мы думали, ты сама захочешь поделиться, когда будешь готова. Но ты молчишь.

Тася присела рядом со мной прямо на пыльный пол и мягко положила ладонь мне на спину. Наклонившись ближе, она тихо прошептала:

— Пожалуйста, расскажи нам, Анечка. Что произошло? Тебе станет легче, правда.

Плечи у меня бессильно опустились. Я провела испачканным в клейстере пальцем по щетине кисти.

— Я не могу...

— Почему? — настойчиво спросила Карина, садясь с другой стороны. — Это из-за того... ну, из-за того, что я тогда наговорила? Я была дурой, Ань, честно! Но сейчас я правда хочу помочь. Нам можно доверить всё что угодно.

— Всё что угодно, — эхом подтвердила Тася.

Я покачала головой:

— Только не это.

На мгновение в подвале повисла тишина. Я лишь стискивала пальцы, ощущая, как липкий клей засыхает на коже тугой плёнкой.

— Это из-за того парня, да? — осторожно предположила Карина, лёгким толчком плеча задев моё. — Из-за того, кого мы бы не одобрили?

Я согнула кисть и тяжело, рвано вздохнула:

— Я просто не могу сейчас об этом говорить.

В глазах Таси отразилось полное замешательство:

— О ком «об этом»?

Я наконец подняла на неё взгляд. Не знаю, какое выражение было у меня на лице, но Тася внезапно поседела в лице.

— Ох, Анечка... — выдохнула она.

Я искренне думала, что у меня больше не осталось слёз. Но они снова подступили к глазам — горячие, обжигающие, полные стыда и отчаянной, тупой боли.

— Эй-эй, ну ты чего, — Тася тут же притянула меня к себе, обняла за плечи и уткнулась подбородком в мои волосы. — Ну-ка перестань. Что бы там ни было, ты точно ни в чём не виновата!

— Нет, виновата... — зарыдала я прямо ей в плечо, понимая, насколько глупо и беспомощно выгляжу. — Я такая дура, Тась... Какая же я дура!

— Не смей так говорить! — строго перебила Карина.

— Нет, дура! — я вытерла слезы кулаком и сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь взять себя в руки.

Вот она, суровая правда. У Глеба Вилкова есть своя натура, и я знала её с самого начала. Я прекрасно понимала, на что он способен. Вдруг он соврал про флешку и про Гену? Вдруг эта запись уже гуляет по рукам, и завтра моему отцу позвонят с Законодательного Собрания? Вдруг всё это — просто очередной хитрый ход, чтобы прижать меня к стене и заставить плясать под его дудку?

Но даже если он говорит правду... лучше от этого не становится. Если он действительно изменился, если я каким-то образом стала для него важна, и он правда хочет удалить эту запись — это значит лишь то, что я проиграла. Я впустила его к себе в душу. Я позволила себе полюбить его, прекрасно зная, что он настоящий злодей.

Самая большая проблема была вовсе не в том, что я не могу верить Глебу.

Самая большая проблема заключалась в том, что я перестала верить сама себе.

Обессилев, я опустила голову Тасе на колени и уставилась в одну точку на недоделанной папахе.

— Как вы думаете... можно ли любить человека и при этом продолжать причинять ему боль?

Карина задумчиво хмыкнула:

— В каком смысле?

— Ну... если кто-то сделал тебе очень больно. Очень. А потом приходит и говорит, что любит тебя... Ты ведь не поверишь ему, правда?

Тася запустила пальцы в мои волосы, гладя их от корней до самых кончиков:

— Ну... Я верю Максиму, когда он говорит, что любит меня.

Я закрыла глаза и горько усмехнулась:

— Это другое, Тась. Ваша авария была случайностью. Максим не хотел причинить тебе вред.

— Да, — согласилась она, накручивая прядь моих волос на палец. — Но он хотел угнать ту машину. Он хотел втянуть меня в эту авантюру. Он просто не понимал, чем всё может закончиться.

— А если бы он сделал это снова? — спросила я, хотя сама понимала, что сравниваю несравнимые вещи.

— Сивов никогда больше не поставит меня в такое положение, — твёрдо ответила Тася. — Он скорее жизнь отдаст, чем допустит подобное.

— Вот видишь! — я резко села и уставилась на неё. — Вот это и есть любовь! Она не появляется вдруг, после того как тебя смешали с грязью! Максим любил тебя, наверное, ещё с самого детства!

Тася нахмурилась, но ответить не успела — вмешалась Карина:

— Не знаю, насколько это справедливо, Ань. Мне кажется, каждый любит по-своему. И каждый проходит этот путь с той скоростью, на которую способен.

— Здорово, — саркастично буркнула я. — То есть Тасе досталась нормальная, настоящая любовь, а мне — какая-то подделка с вещевого рынка?

Я горько ухмыльнулась, признавая очевидное:

— Хотя... похоже, только на такую подделку я и способна.

— Значит, этот парень сделал что-то действительно ужасное? — догадалась Карина. — И теперь пытается тебя вернуть?

Я качнула головой, чувствуя, как подступает тошнота:

— Не знаю... Он говорит, что хочет всё «исправить». Как будто можно просто взмахнуть волшебной палочкой и сделать вид, будто ничего не было.

Я вовремя осеклась, чтобы не выдать лишнего. Наговорить подругам лишнего сейчас было бы роковой ошибкой. Мне хватало каши в собственной голове, и меньше всего хотелось, чтобы они добивали меня правильными нотациями.

— Я не знаю, кто этот парень, — Тася заправила мне прядь волос за ухо и заглянула в глаза. — Но я знаю тебя, Аня... И иногда мне кажется, будто ты сама себя убедила в том, что не заслуживаешь ничего хорошего.

— Ты слишком строга к себе, Виноградова, — мягко поддержала её Карина, сжав мою ладонь. — Помнишь, что ты мне говорила тогда, в начале года? Это было жёстко. Но со временем я поняла: ты просто притворяешься бронированной. Ты создаёшь вид, будто выдержишь любой удар. Но быть сильной не значит не иметь чувств.

Тася подбирала слова очень осторожно:

— Если этот человек сделал что-то непростительное, ты заслуживаешь лучшего. И меня правда пугает, что я до сих пор не услышала от тебя главного. Ты заслуживаешь счастья, Ань. Ты ведь знаешь это?