Это была отговорка, но сработала безупречно. Александр Викторович едва заметно поморщился, смутившись:

— Ладно. Тебе нужно умыться?

Если бы я согласилась пойти, меня бы точно заставили объясняться, почему я выгляжу так, будто меня переехал грузовик. Поэтому я просто кивнула, забрала свои вещи и практически выскочила из кабинета.

В дамской комнате я первым делом прислонилась лбом к холодному зеркалу. Вчерашние слёзы давно высохли, но следы моего позора остались: тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы, бледные, искусанные губы. Я достала из сумочки пудреницу, попыталась хоть немного привести себя в порядок, но пальцы так сильно дрожали, что зеркальце выскользнуло из рук и со звоном ударилось о кафельный пол.

Один из крупных осколков отлетел прямо к моей обуви.

Я нагнулась, подняла стекляшку и сжала её в ладони. Острый край врезался в кожу, но боль от пореза была ничем по сравнению с той тупой, всепоглощающей тоской, что разрывала меня изнутри. Я прижала пудреницу к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле.

«Забудь, — приказала я себе, тяжело дыша. — Ты не должна показывать свою слабость. Ни перед кем из них».

Я обмыла прохладной водой лицо, убрала волосы в строгий хвост и аккуратно спрятала осколок в карман пиджака. Нужно было держаться.

Обед и ужин я пропустила, потому что меньше всего на свете хотела пересечься с Глебом в столовой. Но побег не мог продолжаться вечно — в конце дня мне всё равно нужно было подписать обходной лист у коменданта.

Когда я подошла к нужной двери в Южном корпусе, мои ноги были словно из ваты. Я перевела дух, натянула на себя максимально равнодушную маску и толкнула дверь.

Глеб сидел за большим письменным столом, наклонившись над какими-то документами. Услышав щелчок замка, он поднял голову, и его голубые глаза мгновенно впились в меня.

На его лице всё ещё виднелись следы нашей вчерашней драки: рассеченная губа, синяк на скуле, который он даже не пытался скрыть. При виде этих ссадин внутри всё сжалось, но я заставила себя сделать глубокий вдох.

Глеб медленно выпрямился, и его плечи напряглись.

— Аня, — глухо произнёс он, прокашлявшись. — Ты пришла.

Я не стала подходить ближе. Шагнула к столу, положила перед ним лист бумаги и тут же отступила на два шага назад.

— Подпиши. Это от Маргариты Григорьевны.

Он даже не взглянул на документ. Вектор его взгляда был направлен исключительно на меня.

— Твоя следующая проверка у медсестры? У тебя совсем нет вида...

— Мне всё равно, — перебила я, подняв подбородок. Мой взгляд упал на верхнюю полку шкафа у него за спиной — туда, где раньше стояла та самая камера. Внутри всё снова закипело. — Где флешка, Глеб?

— Насчёт этого... — он поднялся из-за стола и сделала шаг в мою сторону, но я тут же отшагнула назад. Глеб замер, поймав мой ледяной взгляд. — Её больше нет у Белых. Я забрал её из сейфа.

— Прекрасно, — я сжала лямку сумки так, что побелели костяшки. — Отдай её мне.

— Она у Гены, — признался он, понизив голос. — Я должен выкупить её обратно. Мне нужно всего пара дней, Аня. Пожалуйста. Дай мне пару дней, и я всё улажу.

Я едва не рассмеялась от этой абсурдной просьбы. В его голосе звучала такая отчаянная, почти детская мольба, что мне стало тошно.

— Ты совсем сошёл с ума? — прошептала я, ощущая, как горло перехватывает сухой спазм. — Ты реально думаешь, что если ты вернёшь мне этот кусок пластмассы, всё станет как прежде? Ты не понимаешь, что ты сделал?

Глеб шагнул вперёд, его глаза вспыхнули:

— Я сделал это несколько месяцев назад, Аня! Ты бы уничтожила меня тогда, если бы у тебя была такая возможность! А сейчас... сейчас всё по-другому!

— Ничего не по-другому! — рявкнула я, ощущая, как на глаза снова наворачиваются слёзы ярости. — Ты всё тот же эгоистичный, избалованный мажор, каким был всегда! Только теперь ставки стали выше. Даже тогда... даже тогда ты не смел втягивать мою семью в свои грязные разборки! Это не просто предательство, Глеб. Это мерзость. Я верила тебе! Я доверяла тебе так, как никому в своей жизни!

— Ты ошибаешься! — его челюсти сжались. — Я докажу тебе, что ты ошибаешься! Я верну запись и уничтожу её у тебя на глазах!

— И что потом?! — я всплеснула руками. — Ты думаешь, я после этого прибегу к тебе в постель?! Насколько идиотом нужно быть, чтобы верить в это?!

Глеб сократил расстояние между нами в два быстрых шага. Прежде чем я успела среагировать, он подошёл вплотную, схватил меня за запястье и прижал руку к своей груди. В его глазах бушевал такой шторм, что у меня перехватило дыхание.

— Пусти! — я попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Отпусти меня, Вилков!

— Заткнись и послушай! — рявкнул он, и в его голосе прорезались опасные, властные нотки. — Ты режешь себя своими же собственными мыслями! Что у тебя в кармане, Аня?!

Он с силой рванул меня к себе и второй рукой выудил из моего пиджака тот самый стеклянный осколок от пудреницы, который я подобрала в туалете.

Я застыла. Сердце колотилось в ребра, как безумное.

— Ты думаешь, я не вижу, как тебе больно?! — выкрикнул он, разжимая мою ладонь и вкладывая стекляшку мне прямо в пальцы, после чего сам расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. — На! Режь меня! Если тебе станет легче — ударь! Ударь ещё раз!

— Я не такая, как ты, — выцедила я сквозь зубы, с силой вырывая руку из его пальцев. Осколок упал на пол и со звоном отлетел в угол. — Я не причиняю боль тем, кого... кто мне дорог.

Глеб посмотрел на меня с непередаваемой горечью.

— Если ты думаешь, что я просто уйду в сторону и позволю тебе уничтожить себя из-за этой ошибки — ты ошибаешься, — чеканя каждое слово, произнёс он. — Пойдёшь к директору Белых? Жалуйся. Скажи ему, что я переспал со студенткой.

— Ты бредишь, — я покачала головой, отступая к двери.

— Расскажешь всё «Демонам»? — продолжал он, наступая на меня. — Расскажи Тасе, Карине, Тимуру, моему брату... Расскажи всем! Думаешь, меня это остановит? Да мне плевать на них на всех!

Я упёрлась спиной в закрытую дверь. Глеб подошёл вплотную, обоими руками упёрся в косяк по обе стороны от моей головы, заперев меня в ловушку. От него пахло знакомым парфюмом и той самой опасной страстью, которая всегда сводила меня с ума.

— Скажи, что мне сделать, чтобы ты перестала меня ненавидеть? — тихо, с надрывом спросил он.

Я выпрямилась, прямо встречая его горячий взгляд:

— Подпиши бумагу, Вилков. И дай мне уйти.

Он резко развернулся, подошёл к столу, схватил ручку и размашисто расписался на листе. Затем швырнул документ мне в руки.

— Держи, — выдохнул он.

Я сжала лист и уже взялась за дверную ручку, когда он вдруг произнёс совершенно другим голосом — тихим, рваным и отчаянным:

— Я люблю тебя.

Я замерла. Рука на дверной ручке дрогнула.

— Не говори глупостей, — прошептала я, не оборачиваясь.

— Я в жизни никому этого не говорил, — продолжал он, и я слышала, как тяжело он дышит за моей спиной. — Только матери. И тебе. И если ты думаешь, что я говорю это ради того, чтобы выпросить твое прощение, ты ошибаешься. Я действительно люблю тебя, Аня. И я скорее пойду ко дну, чем позволяю тебе уйти из моей жизни.

В комнате повисла оглушительная, густая тишина. Моё сердце билось так сильно, что больно отдавало в ушах. Я не знала, верить ему или нет. Извиняется ли он за видео, за то, что сдал его Гене, или за то, что вообще появился в моей жизни?

Я так и не получила ответа.

Я просто дёрнула дверную ручку и выбежала в коридор так быстро, как только могли нести меня мои дрожащие ноги.

— Рога всё ещё недостаточно шикарные, — произнесла Карина, поправляя оправой очков сползающую на нос дужку. — Мне кажется, их нужно сделать чуть остроконечнее. И изгиб добавить!

Тася задумчиво постучала пальцем по подбородку, разглядывая огромную заготовку из папье-маше, которую мы сооружали в центре комнаты.