— Тебе нужно расслабиться, — шепчет Глеб, разминая большими пальцами мои зажатые плечи.

— Я абсолютно расслаблена, — бурчу я, уткнувшись лицом в подушку.

Его бедро плотно прижимается к моему, когда он двигается ближе, а в голосе звучит легкая, ироничная ухмылка:

— Ага, заметно. Каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, ты сжимаешься так, будто собралась сдавать норматив по прыжкам в длину.

Я глушу смешок в подушке — больше от нервов, чем от веселья. Когда Глеб только начал растирать мне плечи, это казалось приятным, но теперь сердце колотится где-то в горле.

— Ладно, — выдыхаю я, делая медленный вдох. — Попробуем ещё раз.

Я чувствую всю силу его тела, когда он ласково, но уверенно притягивает меня к себе. От этого глубокого, бархатного голоса по спине бегут мурашки.

— Только не торопись, — выдыхаю я, нащупывая его бедро. — Дай мне привыкнуть.

— Сделай вдох, — тихо отвечает он, и его пальцы крепче сжимают моё плечо.

На мгновение меня накрывает острое, почти звенящее осознание собственной уязвимости. Глеб Вилков — парень с непростым характером и опасной репутацией, а я сижу на его продавленном диване на окраине Терновника и доверяю ему больше, чем кому-либо. Но странное дело: никакого страха нет. Только лихорадочный, горячий трепет где-то под рёбрами.

— Всё в порядке, — шепчет он мне на ухо, и я чувствую, как его дыхание обжигает кожу. — Я рядом.

Я подаюсь назад, заглушая тихий вдох, и вся неловкость моментально растворяется. В комнате становится жарковато. Его руки опускаются на мои бёдра, пальцы слегка впиваются в кожу, удержав меня в этом невероятно близком, сумасшедшем положении.

— Чёрт, Виноградова, — тяжело сглатывая, произносит он. — Ты меня с ума сведешь.

Он замирает, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и я чувствую, как его мощная грудная клетка вздымается от частого дыхания. Пальцы сами сжимают край простыни, пока его горячие губы касаются чувствительной кожи за ухом. От этого контраста — его внешней грубости и этой неожиданной, трепетной нежности — в голове всё окончательно путается.

— Ты... ты можешь чуточку быстрее? — заикаясь, выдавливаю я, оборачиваясь к нему.

Глеб издает короткий, хриплый смешок прямо мне в шею:

— Поверь, Ань, я изо всех сил стараюсь сдерживать себя в руках.

На секунду он полностью замирает, и по его телу проходит едва заметная дрожь.

— Эй, — я слегка поворачиваю голову, сдерживая победную улыбку. — Ты чего?

— Молчи, — его голос звучит предупреждающе и глубоко, хотя в нём слышится лёгкая досада. — Если ты сейчас начнёшь смеяться, я вообще с места не сдвинусь.

Его мощная рука обнимает меня поперек груди, притягивая еще ближе к себе, так что моя спина оказывается полностью прижата к его горячей груди.

— Тихо, тихо... Я держу тебя, — шепчет он, уткнувшись носом в мои волосы.

Его пальцы переплетаются с моими, и он глухо рычит, уткнувшись лбом в моё плечо:

— Чёрт, Ань... Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Жар затапливает всё тело, вытесняя любые мысли о правилах, предвыборной кампании отца, академических долгах и взглядах окружающих. Я чувствую себя абсолютно опьяневшей от этого момента, от его запаха — смеси терпкого мужского парфюма и свежего ночного воздуха.

Когда волна безумного, захлестывающего чувства наконец спадает, оставляя лишь приятную слабость во всем теле, Глеб осторожно укладывает меня рядом с собой на бок, но даже не думает отпускать.

— Ну ты и зараза, Виноградова, — тяжело дыша, произносит он и подпирает голову локтём, разглядывая меня в полутьме. В его голубых глазах пляшут хищные и одновременно тёплые искорки. — Теперь этот запах лаванды будет преследовать меня во снах.

Я тянусь к нему, чтобы шутливо дать ему по лбу, но он легко перехватывает мою руку:

— Эй, аккуратнее! Я вообще-то только что спасал тебя от экзистенциального кризиса!

— Очень смешно, Вилков, — я хмурюсь, но тут же ойкаю, замечая, что на запястье чего-то не хватает. — Ой, нет... Стой! Мой браслет!

Я судорожно вырываю руку из его хватки и нащупываю металлический цепочный браслет, застрявший где-то между подушками.

— Вот чёрт, застёжка погнулась...

Глеб с тяжелым, наигранно-мученическим вздохом вытягивает браслет из моих пальцев:

— Дай сюда.

Он переворачивается на спину и начинает хмуро ковыряться в тонком замочке. Я ложусь под бок, утыкаясь щекой в его плечо, и наблюдаю за его пальцами.

— Аккуратнее, — прошу я. — Это подарок Сергея. Прошлой весной подарил.

Глеб моментально замирает. Едва заметная тень пробегает по его лицу, выражения глаз меняется, и в следующий миг он просто швыряет браслет через всю комнату.

Дзинь! — металлический цепочный браслет ударяется о стену, с глухим стуком отскакивает от комода и заваливается куда-то за шкаф.

— Эй! — я резко подскакиваю на диване, округлив глаза от возмущения. — Ты совсем с ума сошёл?! Глеб!

— Это дешёвый мусор, — отрезает он, хмуро глядя в потолок.

— Это красивая вещь! — кипячусь я, разворачиваясь к нему. — И с какой стати ты бросаешься моими украшениями?!

Глеб тянет меня за руку обратно вниз, силой укладывая к себе на грудь. Выглядит он до ужаса мрачным для парня, который только что был на седьмом небе от счастья.

— Ты правда хочешь носить то, что подарил мой братец, лишь бы пролезать к тебе в доверие?

— Сергей не пытался «пролезть ко мне в доверие»! — я вырываю руку и сажусь, скрестив ноги. — Он подарил его мне в знак благодарности за то, что я заступилась за Олю Свиридову перед девчонками из студсовета. Ей и так досталось в жизни, она сильная девчонка, а они устроили ей травлю! Сергей просто хотел сказать «спасибо». Ты вообще ничего о нем не знаешь!

— Да уж куда мне, — бурчит Глеб, отворачиваясь.

— Между нами с Сергеем никогда ничего не было! — громко чеканю я, надеясь, что до его упрямой головы хоть что-то дойдёт. — Мы пару раз общались, флиртовали от нечего делать, но на этом всё. Он классный парень, но между нами вообще не было никакой искры.

Мои слова повисают в воздухе. Глеб молчит, но его дыхание постепенно выравнивается. Я гляжу на него сверху вниз, замечая тёмные тени утомления под глазами и залегающую у губ горчащую складку.

— Ничего? — тихо переспрашивает он, переводя на меня взгляд.

— Ничего, — повторяю я уже мягче, проводя пальцами по его взъерошенным волосам. — Абсолютно. Моя мама в свое время, наверное, транспарант бы вывесила, если бы я привела домой кого-то из семьи Вилковых. Но ещё до того, как ты испортил свою репутацию, ты сам закрылся от всех.

Я переживаю, что эти слова заденут его за живое, но Глеб лишь усмехается — сухо и безрадостно:

— Наша репутация, говоришь... Знаешь, почему отец на самом деле отрезал меня от семьи и лишил доступа к деньгам? Это были не карточные долги и не мои пьяные выходки. Ему было плевать, даже если бы я спустил всё до копейки.

Я нахмурилась, чувствуя, как его животное спокойствие сменяется внутренней натянутой струной:

— А почему тогда?

— Из-за девчонок, — с сарказмом фыркает он. — Мой отец корчит из себя великого праведника, моралиста и вершителя судеб, а сам выстроил для нас с Сергеем целый свод правил. Кому можно улыбаться, а кого надо обходить стороной. В нашей семье мажоров с золотой ложкой во рту всё давно прописано наперёд: никаких внебрачных скандалов, никаких «неправильных» связей, чтобы не дай бог не испортить имидж семьи.

Я скептически приподнимаю бровь:

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно, — он поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза. — Ты хоть представляешь, сколько стоит наша «семейная честь»? Мой отец до смерти боится, что мы свяжемся с кем-то не из нашего круга или влипнем в историю с внебрачным ребёнком. Проще выдать парню презерватив и держать его на коротком поводке, чем потом платить отступные и тушить пожары в прессе. Вот его логика.

— И поэтому ты принципиально не пользуешься его деньгами? — я тихо качаю головой, начиная понимать глубину его протеста.