Ольга поднялась из-за стола, где, похоже, так и просидела до утра над бумагами, и вышла, на ходу застегивая полушубок. Я пошел следом, хотя ноги после ночи гудели до самых колен.

В медпункте пахло карболкой и кровью. Часовые у полога стояли навытяжку, и один из них, совсем мальчишка, все время облизывал губы. Януш лежал на койке у дальней стенки, укрытый до груди серым одеялом, и подушка под ним, подбородок и ворот рубахи побурели от крови. Рот у него был приоткрыт.

— Язык, — сказал пожилой врач и вытер руки о халат, хотя они и так были чистые. — Откусил и истек кровью. Во сне или не во сне, не знаю. Утром пришел менять повязку, а он уже холодный.

— Кто входил? — Ольга обернулась к часовым.

— Никто, — сказал мальчишка и снова облизнул губы. — Всю ночь никого, честное слово. Мы от входа ни на шаг.

Я подошел к койке и посмотрел на Януша. Лицо у него было спокойное, бритое, пробор и тот почти не сбился, и только кровь на подбородке засохла коркой.

Ну что ж вы за человек, пан Кавинский… то поджег устроили, то лекарство воровали… а как дело до суда стало доходить, так решили со света уйти побыстрее?

Я шмыгнул носом.

Надо было и вас волкам на растерзание отдать.

Но в голову закралась мысль. Скользкая и даже параноидальная.

А вдруг все же он не сам.

Вдруг кто-то помог?

Ольга обошла койку и встала напротив меня. Скулы у нее побелели, и от этого винная помада на губах резко с ними контрастировала. С одной стороны, красиво, а с другой даже несколько жутковато.

— Его кто-нибудь держал? — спросила она у врача, не сводя глаз с покойника.

— Я смотрел, — врач откинул одеяло, показал чистые запястья, потом взял Януша двумя пальцами за подбородок и повернул к свету. — Синяков нет ни на руках, ни на шее. Губы целы, рот ему никто не разжимал, от пальцев остались бы следы. Сам откусил.

Я наклонился над подушкой. Пахло от нее кровью, карболкой и мылом, которым Януш, видно, брился накануне. Больше ничем. Ни табаком, ни чужим потом. Пол затоптали еще ночью, когда вынимали пулю, и следов на нем не прочел бы даже я.

Мысль, что пришла мне в голову у койки, я оставил при себе. Скажи я ее вслух, мальчишка-часовой принялся бы клясться по новой, а тот, кто помог Янушу, если такой был, узнал бы, что его ищут.

— Никого, значит, — Ольга развернулась к часовым. — Всю ночь никого. А что у вас за пологом человек кровью захлебывается, вы тоже не слышали?

Мальчишка вытянулся так, что у него хрустнуло в плечах. Второй, усатый дядька лет сорока, уставился поверх ее головы в брезентовый потолок, и шея у него медленно наливалась кирпичным цветом.

— Тихо было, — выдавил усатый. — Он и не стонал даже.

— Как тихо было, напишете в рапорте. Оба.

Мне их было, пожалуй, жаль. Януш и при жизни все делал аккуратно, мог и помереть также. Только в овраге с пулей в груди он хрипел и бредил, а тут за ночь ни разу не застонал, и мне это крепко не нравилось.

Когда мы вышли из медпункта, во дворе уже развиднелось. Санитары с кружками жались к палатке, из столовой тянуло подгорелой кашей, а от ворот, проваливаясь в снег, четверо солдат тащили волокушу из двух жердей, накрытую рогожей.

— Нашли где вы указали, — доложил Ольге старший, ефрейтор с обмороженным носом, и сдернул рогожу. — В овраге, у лыжни. Документов нет, карманы пустые. Бирки и те с халата срезаны.

Волки обошлись с проводником так, что смотреть я долго не стал, мне и ночи хватило. Рядом с ним на волокуше лежали переломленное ружье, пистолет и вещмешок Януша с исподним, брошенный в овраге. Пистолет я поднял и выщелкнул магазин. Пустой. Последний патрон проводник, похоже, с самого начала берег для себя, а истратил ночью в небо, когда синица ударила его по руке.

— Ни одной бумажки, — Ольга присела над волокушей и сама, не снимая перчатки, отвернула полу маскхалата. — Человек пришел в лес с санями, лыжи загодя припрятал, ружье, пистолет, и ни одной бумажки? Еще раз по всем швам. Валенки снимите, стельки достаньте.

— Есть, — ефрейтор утер нос рукавом, и солдаты, толкаясь, полезли к волокуше.

— Один волкам на корм, второй под охраной язык себе отгрыз, — Ольга выпрямилась и обвела взглядом весь двор. — Ниточка была одна, и та оборвалась. Допрашивать некого.

На меня она глянула всего раз, и я ждал, что сейчас достанется и мне за волков и за лыжника, которого я не довез живым. Ольга поджала губы и отвернулась к солдатам.

Из-за угла медпункта выскочил Золотов в распахнутом тулупе и чуть не налетел на волокушу.

— Ольга Владимировна! — он отпрянул и прижал к груди папку. — С ворот передали, что лорд Даздраил приедет лично!

— Только его мне сегодня и не хватало, — Ольга закрыла глаза.

Лорду ночью обещали, что его человек будет на допросе, и лорд, видимо, решил послушать сам. Что слушать уже нечего, он еще не знал.

Даздраил приехал к полудню. Дюжину стражников с винтовками он оставил за воротами, а в штабную палатку вошел с одним Иллиандром, пригнувшись под пологом. Золотов обмахнул ему рукавом табурет, лорд сел к столу напротив Ольги, Иллиандр встал у него за плечом, и в палатке сразу стало тесно.

Нас с Наирой Ольга позвала как свидетелей и усадила на лавку у стенки, аккурат против гостей. Наира держала винтовку между колен и смотрела в пол, а уши у нее налились пунцовым, едва бывший жених шагнул в палатку. Громов сидел у огня, вытянув к нему ноги, и рядом с ним куталась в серую шаль Шаянин. Золотов выскользнул обратно и топтался снаружи у входа.

— Сначала о главном, — Даздраил повернулся ко мне. — Вы поймали вора, господин Багрицкий, и при всех сняли с моего народа обвинение в поджоге. Резервации этого не забудут. Благодарю вас.

Голову он при этом наклонил всего на палец, зато Иллиандр у него за спиной поклонился куда ниже. Благодарности от лорда я никак не ждал и только кивнул в ответ.

— А теперь о том, что меня тревожит, — лорд перевел взгляд на Ольгу. — Удобно умер ваш подследственный.

В печке треснуло полено, и Золотов за пологом перестал скрипеть снегом.

— Подследственный Канцелярии, лорд, — Ольга положила ладонь на папку. — Дело ведет Империя. Тело осматривал врач, при мне, следов чужих рук нет. Если вы на что-то намекаете, скажите прямо, и я внесу ваши слова в протокол. Намеков я в протокол не пишу.

Ногти у нее впились в картон папки, а голос остался ровный. В эту минуту из-за полога сунулся Золотов с подносом кружек, чтобы спросить, не подать ли чаю, и Ольга глянула на него так, что он попятился наружу, звякнув посудой.

— Наместник ни на что не намекает, — Иллиандр чуть подался вперед. — Ночью у ворот нам обещали, что на допросе будет наш представитель. Мы поверили слову Канцелярии и слову десницы и увели стражу. А утром нам говорят, что допроса не будет.

Говорил он гладко, только «Канцелярии» выговорил с едва заметным нажимом, и Ольга дернула щекой.

— Ручался я, — сказал Громов от печки и пошевелил кочергой угли. — С меня и спрос.

— Мне ни к чему ваш спрос, господин десница, — Даздраил развернулся к нему на табурете и склонил голову ниже, чем передо мной. — Мне нужно знать, что я скажу своему народу. В нижнем квартале знают, что вор пойман, и что взяла его Империя. Завтра там узнают, что он умер в имперском лагере, под имперской охраной, и никто так и не услышал, кто его послал. Что они подумают?

Ясно было, что подумают в нижнем квартале. Империя, мол, прикрыла своего, и все, что мы ночью разгребли, назавтра навалится обратно. Мне от этого совета нужно было чтобы людей в лагере больше не трогали, и Лариэль снова взялась за свое лекарство. А еще чтобы меня наконец отпустили, потому что Рурк долго ждать не обещал.

— Так судите его, — сказал я.

Повернулись ко мне все, даже Шаянин, которая до сих пор смотрела только в огонь.

— Мертвого? — Даздраил приподнял бровь.

— Мертвого. Ему от суда ни тепло ни холодно, зато живым польза, — я кивнул на полог, за которым гудел лагерь. — Приговор зачитать у ворот, при ваших и при наших, громко, чтобы каждый слышал, как его звали и что он натворил. Траву украл, бочки поджег, лабораторию поджег, а ваш плащ надел, чтобы подумали на эльфов. Внизу две подписи, Империи и Резерваций. Пусть все видят, что мы закрыли это дело вместе.