У крайней палатки я оглянулся на ряд, где жил персонал. Где-то там сидел человек, уверенный, что трава никем не будет найдена, а если и будет, то уже не принесет пользы. И доедал, поди, свою кашу с хорошим аппетитом, а испортить ему этот аппетит мне хотелось. Ой как хотелось.

— Хватайте его!

Кричали по-эльфийски.

Януш Кавинский вжался спиной в стену между сараем и поленницей, туда, где тень от навеса лежала гуще всего. Сердце в груди стучало гулко, отдавая шумной кровью в виски, а правая рука в кармане куртки сама собой сжалась в кулак. Думал он в ту минуту только о том, что все кончено и что имперец, пойманный ночью в эльфийском квартале, до рассвета отсюда не выйдет.

Он не знал, что мальчишка, которого ловили на самом деле, о Кавинском и не подозревал. Тощий эльфенок с ушами, отмороженными до малинового цвета, несся по переулку, прижимая к животу под курткой буханку, такую горячую, что она жгла кожу сквозь рубаху, и думал только о сестренке, которая второй день пила один кипяток. Все дыры в заборах квартала он знал наперечет и мимо Януша пролетел в двух шагах, обдав его запахом свежего хлеба и даже не повернув головы.

Следом, порядком отставая, топали пекарь и сосед с фонарем. Пекарь выскочил на улицу в войлочных опорках на босу ногу, снег набился ему под пятки, и злился он теперь больше на эти опорки, которые жена будет сушить у печи с таким лицом, будто он утопил их нарочно, чем на мальчишку, хотя буханка за неделю пропадала уже третья. Желтое пятно фонаря проползло по стене сарая, легло на снег, и ушло за угол вместе с топотом и бранью.

Переулок затих не сразу, и Януш еще долго стоял, не отлипая от стены, пока брань не утонула в собачьем лае на другом конце квартала. Только тогда он разжал кулак, мокрый от пота, и выдохнул так шумно, что сам вздрогнул, а ноги под ним сделались ватными, и пришлось привалиться плечом к поленнице, от которой пахло смолой и сырой корой.

Вороватое племя.

К окраине он пробирался вдоль заборов, то и дело сплевывая в снег вязкую слюну, и о мальчишке думал, как о крысе, повадившейся в чужой подпол. Сегодня у них буханка, завтра аптечный шкаф, а имперские лекари будут и дальше ставить этому народу капельницы и спрашивать, не дует ли из щелей. Чтобы такая возня когда-нибудь кончилась, Антон Валерьевич и собирал в свою ячейку людей вроде Кавинского.

Из квартала он вышел дорогой, которую присмотрел заранее. Колею на ней истоптали десятки эльфийских ног, и прочесть в этом мерзлом месиве чей-то отдельный след не взялся бы никто. О том, что егерь читает следы, Кавинский знал не хуже прочих, ведь после пожара каждый санитар пересказывал у раздачи, как егерь нашел за кустами отпечаток армейского ботинка. Пересказы эти он ловил внимательнее всех и второй раз делать егерю такой подарок не собирался.

Лагерь перед рассветом спал, часовой в будке у въезда клевал носом над обогревателем, от которого тянуло горелой пылью, и даже не поднял головы. У своей палатки Януш подобрал оброненную кем-то еловую ветку и, пятясь, замел ею последние метры, хотя к утру тут все равно натопчут.

Разувшись в палатке на ощупь, он долго тер ботинки тряпкой, пока от них не перестало нести золой и кислой вонью нечистот, которой пропитан весь нижний квартал. Мешок Лариэль он свернул тугим валиком и затолкал на самое дно вещмешка, под грязное белье. Сжечь холстину в печке было бы надежнее, только горелый лен завонял бы на весь медгородок, и к завтраку о странном запахе судачили бы у каждой палатки.

Потом он лег на койку, натянул одеяло до подбородка и долго ворочался, а сердце все колотилось о ребра, и губы в темноте сами растягивались в улыбку. Вскоре по брезенту зашуршал мелкий снежок, и Януш слушал его с удовольствием, прикидывая, что мороз к рассвету сделает из травы в яме бесполезную кучу травы.

Пусть теперь полукровка из нее лекарства попробует сварить.

Утром из лабораторной палатки донеслись вопли Лариэль, и Кавинский, умывавшийся у рукомойника, так и замер с пригоршней воды у лица. Вопли эти стали ему усладой для ушей, и он все не мог наслушаться, пока ледяная вода не просочилась сквозь пальцы и не затекла в рукава, но даже это ему понравилось. Каша на полевой кухне в то утро показалась ему вкуснее обычного, хотя по запаху было ясно, что повар опять ее проворонил.

В очереди за добавкой только и разговоров было, что о краже, и когда стоявшая впереди медсестра обернулась к нему с округлившимися глазами, он покачал головой и тяжело вздохнул.

— Какое несчастье. Столько трудов, и все прахом.

Медсестра закивала, прижимая к груди миску, и подумала, что Януш единственный во всем лагере жалеет бедную Лариэль по-человечески, остальные только языками чешут, а этот вон даже в лице переменился.

Вторую миску он ел у стола под навесом, откуда ряд палаток персонала был виден как на ладони, и как раз дул на ложку, когда в лагерь влетели двое на гравибордах, взметнув снежную пыль. Егерь и эльфийка-дозорная только соскакивали на землю, когда Золотов, на ходу застегивая куртку, уже семенил им навстречу и едва не растянулся на раскатанном у кухни льду.

Проводив их глазами с ленивым любопытством, Януш вернулся к каше. Голову он поднял, только когда егерь вышел от Лариэль и двинулся через лагерь медленно, согнувшись над снегом, ровно тем путем, которым ночью шел сам Кавинский, к ряду палаток персонала. У крайней палатки егерь остановился, присел на корточки и тронул снег двумя пальцами.

Ложка застыла на полпути, а не проглоченная каша встала во рту комом глины.

А ведь чувствовал он себя прекрасно. Ровно до того момента, пока не появился егерь.

К полудню повалил мокрый снег налипая на ветки и на ресницы так, что через сотню шагов от крайних палаток медгородка ничего кроме белой пелены видно не было. Шел я по своему утреннему следу, который очень быстро заметало.

Наира топала за мной бодро, с охапкой холщовых мешков в обнимку, и говорила за двоих.

— Вот найдем этого гада, и я ему лично уши надеру, Егор. Сначала одно, потом второе, а уж потом пусть Канцелярия с ним делает что хочет.

Мешки зацепились за еловую лапу, Наира дернула их на себя, и с лапы ей за шиворот съехала целая шапка снега. Дальше следовала целая портянка наипрекраснейших эльфийских перлов, которые я даже не с первого раза сумел перевести и осознать.

Лариэль шла последней и молчала. Куртку она застегнула под самое горло, а под курткой прижимала к груди сложенный коврик, сутулясь над ним всем телом, и когда я оборачивался, от нее тянуло запахом нагретой резины. Она отставала, и я раз за разом сбавлял шаг, ведь растерять людей на полпути мне никак не хотелось.

Наире такая прогулка была поперек горла.

— Шевелись, травница, — бросила она через плечо. — Пока ты плетешься, там все промерзнет к лешему.

Лариэль подняла на нее глаза и ответила тихо, почти себе под нос.

— Побегу, так вспотею, и на ветру меня проморозит вместе с ковриком. А у него батарея, она на морозе и так за час сядет.

— Да на кой он тебе вообще сдался? — Наира даже приостановилась. — Траву сушат. Ты ее что, высиживать собралась?

— Скоро увидишь, — отрезала Лариэль и крепче притиснула к себе коврик.

Уши у Наиры порозовели, воздуху она набрала полную грудь, и что сейчас услышит Лариэль, я угадал бы с одного раза.

— А ну, цыц обе, — сказал я, не оборачиваясь. — В лесу собачатся одни сороки, им простительно, мозгов с наперсток. Наира, сверни свои мешки, не то мы их по всему оврагу собирать будем. А ты, Лариэль, иди как идешь, нам спешка ни к чему.

Наира фыркнула, но мешки свернула и сунула под мышку, а Лариэль благодарно кивнула.

Пока девчонки дулись, я думал о воре. За редкую траву на черном рынке дали бы неплохие деньги, тем более что с эльфийских земель, а этот человек бросил ее в яму под лапник, зато пустой мешок зачем-то утащил с собой. Стало быть, нужно ему было одно — чтобы трава пропала, а вместе с ней и сыворотка для нижних ярусов.