На коре, если присмотреться, проступало лицо. Две длинные прорези на месте глаз были закрыты, а ниже, в переплетении складок, кора собралась в подобие губ, плотно сомкнутых, какие бывают у тех, кто привык больше слушать, чем говорить.

Рурк подошел ближе, остановился в паре шагов от корней и почтительно склонил голову, так что рога его коснулись снега.

— Здравствуй, о великий дуб. Я пришел с вопросом. Уделишь ли ты мне пару минут?

За семьдесят лет жизни я усвоил про женщин одну вещь. Мужики в курилках любят ворчать, что бабы хитрые и коварные, только я с ними никогда не соглашался. По моему разумению, женщины загадочные. Посмотрит она на мужика с лукавой улыбкой, спросит, что он делает вечером, и бедолага весь остаток дня гадает, чем этот вечер кончится. Заканчивается он тем, что мужик бредет по ночному лесу по колено в снегу и тащит на себе рюкзак, и цель у всего похода одна — добраться до вершины обрыва и нарвать там травы, которая цветет только в полнолуние, только в этот месяц и только при каком-то особом раскладе звезд.

Именно так у меня и вышло.

Траву Лариэль называла звездницей. Росла она на голом камне у самого края, мелкая, неказистая, и днем ее легко было принять за пучок сухого мха. При полной луне она раскрывалась, и каждый стебелек выпускал крохотную белую звездочку, которая слабо светилась в темноте. Мы ползали по камням на коленях, срезали ее ножницами, и Лариэль бережно укладывала стебли в холщовый мешок. За час мы набили его доверху, и тогда Лариэль достала из рюкзака сложенный коврик.

Оказался он с подогревом, на аккумуляторе и рассчитанный на двоих. Лариэль расстелила его у самого обрыва, щелкнула кнопкой, и через пару минут грелка раскочегарилась как следует. Сидеть на зимних скалах мне доводилось и раньше, только подстилкой служил тогда собственный ватник, и задница потом неделю об этом помнила.

Мы сели, свесив ноги в пустоту. Внизу, метрах в двухстах, а то и больше, лежал лес, и с такой высоты он походил на огромную щетку. Верхушки елей торчали ровными рядами, на каждой лежал снег и чуть поблескивал под луной, а между ними стояла такая густая темнота, что дна у нее, казалось, не было вовсе.

Небо над нами было до того чистое, что я долго не мог на него наглядеться. Звезды висели густо, крупные и мелкие, и мерцали каждая по-своему, какая голубым, какая желтоватым светом. Полная луна поднялась над дальним краем леса и светила невероятно ярко. Мне подумалось, что небо это похоже на лесное озеро в безветренную ночь, когда вода стоит гладко и в ней отражается каждая звездочка до самой мелкой. Только озеро это перевернули и подвесили над головой, и смотреть в него можно было бесконечно, покуда не затечет шея.

Воздух был чистым. Пахло морозом, смолой и травой из мешка, что отдавала медовым привкусом.

Лариэль ко мне не жалась. Она сидела рядом, на расстоянии ладони, уперлась руками в коврик за спиной и чуть откинулась назад, запрокинув голову к звездам. Шапку она стянула еще у подножия, и острые кончики ушей выглядывали из волос.

— Красиво здесь, правда? — спросила она, улыбаясь небу.

— Правда. Завораживает. Я такого чистого неба, пожалуй, давно не видел.

— Смотри.

Она подняла руку и обвела пальцем кучку звезд над лесом.

— Это Пятипалый Единорог. Видишь копыто? Оно разветвляется на пять отростков, вон там, внизу. Похоже на кулак.

Я прищурился. Единорога я не разглядел, зато кулак увидел сразу, и кулак был вполне убедительный.

Лариэль повела рукой в сторону, вдоль широкой белесой полосы, которая тянулась через все небо от края до края.

— А это Человечный Путь.

Я хмыкнул.

— Млечный, хочешь сказать.

Она повернула ко мне голову и посмотрела с искренним удивлением.

— Нет, Человечный. По легенде люди ходили по нему с солью, от южных морей Империи куда-то на дальний север. Или на восток, я уже и не помню толком. Помню только, что называется он так.

— Понятно, — засмеялся я.

— А что такое Млечный путь? Никогда про такое не слышала.

Внутри у меня все екнуло. Вот ведь старый дурак, на ровном месте чуть себя не выдал.

— Да не знаю, — пожал я плечами как можно небрежнее. — Человечный звучит как-то странно, вот я и решил, что все-таки млечный. Звезды белые, как молоко, и их там много…

— Нет, — серьезно сказала Лариэль. — Человечный.

На этом она, к моему облегчению, и успокоилась.

Какое-то время мы сидели молча. Где-то далеко внизу ухнул филин. Лариэль смотрела на звезды и рассеянно водила пальцем по шву коврика.

— Знаешь, — сказала она негромко, — в детстве я часто сюда забиралась одна. Когда совсем тошно становилось.

— Тошно отчего?

Она пожала плечами, не отрывая взгляда от неба.

— Для эльфов я слишком человек. Уши у меня короче, живу я, скорее всего, вдвое меньше, и мать моя, когда вышла за отца, для своих стала вроде как пропащая. А для людей я слишком эльф. В университете в Петербурге на меня косились, а одна преподавательница три года подряд путала мою фамилию, хотя путать там было нечего. Вот и выходит, что я и там чужая, и тут.

Говорила она спокойно, словно рассуждала о погоде завтра, и глаза у нее оставались сухими. Наверное, все свои слезы по этому поводу она выплакала еще будучи девчонкой, на этом обрыве, и теперь от них осталась одна привычка думать об этом вслух.

— Я не жалуюсь, — добавила она, заметив, что я замялся. — Просто так есть. Зато я могу говорить и с теми, и с другими, а это в нашем деле полезно.

Я не нашелся, что ответить, и только кивнул. Утешать ее было бы глупо, утешения ей сейчас не требовались.

Лариэль повернулась ко мне.

— Спасибо тебе, Егор.

— За что?

— Ты на мои уши не смотришь. Вернее смотришь, но как на уши, и все. Многие люди смотрят на них как на какую-то гадость, или как на диковинку в зверинце. А ты разговариваешь со мной как с равной. Это редко бывает, поверь.

От ее слов у меня потеплело в груди, и я неловко потер затылок.

— Уши как уши. У Наиры вон такие же, только длиннее, и ничего, дружим.

Она засмеялась, тихо и коротко.

— И за травы спасибо. Одна я бы столько не нарвала. Звездница нужна мне для сыворотки, и до следующего полнолуния я бы ее не дождалась.

— Обращайся.

Мы просидели на обрыве еще с полчаса, покуда у меня не начали мерзнуть кончики пальцев даже в варежках. Потом Лариэль свернула коврик, я закинул на спину мешок, и мы двинулись вниз.

До медгородка добрались за полночь. Мешок со звездницей вышел здоровенный, мне по пояс, и я дотащил его до самой палатки Лариэль, где сгрузил у стола со склянками. Трава внутри все еще тихонько светилась сквозь холстину.

— Спасибо тебе, — сказала Лариэль, стягивая перчатки. — Я чудесно провела время.

— Да и мне понравилось. Тебе спасибо за экскурсию. Я этот обрыв и не знал вовсе.

Она улыбнулась, и на этом мы попрощались.

Обратно я ехал не торопясь, и всю дорогу думал о полуэльфийке. Странное у нее вышло поведение. Позвала она меня вечером так, что любой мужик решил бы, что его зовут на свидание. На деле все получилось тепло и по-дружески, и ни малейшего намека на продолжение я так и не уловил. Я, признаться, даже немного растерялся.

Потом рассудил, что оно и к лучшему. Хватает мне и Наиры, которая чуть что начинает бунтовать и хлопать дверьми, и Ольги, которая любит заскочить ко мне в бункер провести время. Еще одна женщина с видами на меня добавила бы только головной боли, и разбираться потом со всеми пришлось бы мне одному.

Дома было тихо, все спали. Миша сопел у порога кухни, Бу темнел у печки, а Ночес куда-то запропастился. Я прошел в смотровую, глянул на датчики. Все было в порядке, линии лежали ровно, никаких всплесков и признаков прорыва в ближайшие часы, что давало возможность передохнуть.

Я сел за рабочий ноутбук и полез в сеть искать хоть что-нибудь про кристалл в тайге возле эльфийских резерваций. Поисковик подумал, пошуршал и выдал первую страницу. Заголовки там были такие, что у меня зачесались ладони.