А еще надеялся, что эта работа будет как следует оплачена.

Первый овраг он заметил только когда съехал в него на спине. Выбрался он на четвереньках, загребая снег голыми руками, и сразу за гребнем открылся второй, шире и глубже, с черными кустами по склонам. Снег там лежал гладкий, нетронутый, и посреди него, на самом дне, стояли сани.

Возле саней сидел человек в белом маскхалате, и Януш увидел его только когда тот поднялся. Лица под капюшоном видно не было. В сообщении не значилось ни пароля, ни примет, и только сейчас Януш сообразил, что не знает даже, как к этому человеку обращаться. Проводник его не окликнул и рукой не махнул. Он стоял и ждал, пока Януш, оскальзываясь, сползет к нему по склону.

У саней Януш упал на колени. Воздуху не хватало, грудь ходила ходуном, и первое время он не мог выговорить ни слова, только хватал ртом мороз. Потом трясущимися пальцами он стянул с плеч вещмешок и протянул его проводнику на вытянутых руках, будто сдавал начальству отчет.

— Здесь мешок, — выдохнул он. — Ее мешок. Плащ на мне. Все сделано. Сыворотки не будет.

Проводник на вещмешок даже не взглянул. Он неторопливо снял с плеча ружье, перехватил его поудобнее, и Януш опустил руки. Позади, в ельнике над оврагом, треск вдруг смолк, и стало так тихо, что Януш услышал, как скрипнул под валенком проводника снег.

Ствол поднялся. В темноте Януш никак не мог разобрать, куда он смотрит, в лес у него за спиной, откуда только что ломилось и затихло, или прямо ему в лицо. Он открыл рот, чтобы спросить, и одновременно с этим в овраге грохнул выстрел.

Миша встал у края ельника так резко, что я едва не ткнулся фонарем ему в лохматый зад. Ельник тут обрывался, и сразу за гребнем лежал второй овраг, шире первого, склоны которого густо заросли кустами. Медведь пригнул башку к самому снегу и зашевелил ноздрями, а шерсть у него на загривке встала дыбом.

— Тама внизу двуногий, егерюшка, — забормотал он, ткнувшись мне в колени. — Чужой. И порохом от него смердит.

Я повел фонарем вниз, и луч, расплываясь по склону, выхватил на дне сани, а возле саней две фигуры, одну белую, стоящую, и вторую темную, на коленях. В ту же секунду внизу грохнуло. Темная фигура дернулась и повалилась набок в снег, а белая даже не шелохнулась, только переломила ружье и что-то сунула в ствол.

Дурень я старый, фонарь надо было гасить еще на гребне. То, что следом за беглецом кто-то несся было бы все равно ясно, но среагировать бы у стрелка времени было меньше. Ствол внизу качнулся вверх в сторону фонаря, и второй выстрел ахнул уже в нашу сторону. Снег брызнул в полуметре от моего локтя, по лицу хлестнуло ледяной крошкой, и я, вдавив кнопку, погасил фонарь и повалился ничком в сугроб. Кровь стучала у меня в ушах, а холод сразу пролез за ворот маскхалата.

Рядом со мной плюхнулась в снег Наира. Винтовку она вскинула раньше чем легла, и выстрелила почти сразу, коротко выдохнув, так что мне шибануло в нос порохом. Внизу в кустах хрустнула сбитая ветка, и больше ничего.

— Кривая коряга, — зашипела Наира по-эльфийски, передергивая затвор. — Дочь хромой козы. Вправо тянет, я же видела, что вправо тянет!

Привезенную вчера винтовку пристрелять ей было некогда, и с такого ствола ночью по белому на белом попасть мог разве что дурной случай. Второй раз она стрелять не стала, приникла к прицелу и замерла, только пар изо рта валил ровными клубами.

Громов лежал за елью шагах в трех позади, выставив пистолет, но для его ствола тут было далеко. Миша забился за ту же ель, одна корма торчала.

Белую фигуру внизу я тут же потерял. Маскхалат сливался со снегом, и, пока глаза привыкали к темноте после фонаря, на дне оврага я различал только сани да темный ком у полозьев. Потом по склону напротив поползла по-пластунски тень, от саней к черным кустам. Наира тоже ее увидела, повела стволом, но тень уже нырнула в кусты, и там, за кустами, коротко скрипнуло и застучало.

Была мысль использовать навык, да только в том и дело, что была. Промелькнула аккурат в тот момент, когда стрелок уже ухнул в сумрак и явно пустился наутек, скрытый очередным оврагом и кучей деревьев. Вот и выходило, что даже подсвети я его контуры, а с автомата если бы и попал, то разве что в дерево, а там оставалось надеяться на рикошет.

Лыжи он, стало быть, припрятал заранее. Скрип пошел вниз по оврагу все быстрее и тише, и через полминуты стих совсем, а у саней в снегу кто-то изможденно хрипел.

Вниз я съехал на заднице, придерживая автомат, отчего снег набился мне в рукава до локтей. Следом спустилась Наира, последним, цепляясь за кусты и сипя сквозь зубы, сполз Громов, а Миша остался наверху за елью.

У саней лежал человек в эльфийском плаще со сбившимся капюшоном. Фонарь я включил, прикрыв стекло ладонью на всякий случай, авось этот хитровымаханный поганец передислоцировался и решит пальнуть с другого угла, и в узкой щели света разглядел светлые волосы с проседью, бритое до синевы лицо и куртку медгородка под плащом.

Лаборант со склада.

Он лежал на боку и дышал со скверным бульканьем, а на губах у него при каждом выдохе вздувалась розовая пена. Слева на груди плащ промок насквозь и парил на морозе.

Громов опустился рядом с ним на колени, тяжело, сперва на одно, потом на другое, и положил ладонь лаборанту на грудь. Подержал, прикрыв глаза, и я понял, что он по старой привычке пробует то, чего у него, похоже, сейчас нет. Ладонь так и осталась ладонью, а лаборант захрипел громче.

— Легкое, — Громов убрал руку и вытер ее о колено, констатировав. — Не довезем.

Я поднялся и посмотрел вниз по оврагу. Лыжня уходила по дну двумя ровными бороздами, и края у нее еще осыпались, такая она была свежая. Ноги у меня сами просились туда, и я поймал себя на том, что уже шагнул на лыжню. Стрелок уходил, и с каждой минутой уходил все дальше. А за спиной у меня хрипел единственный человек, который мог рассказать, кто его сюда послал, и хрипеть ему оставалось недолго.

— Тряпки, — сказал я. — Затыкайте дыру, живо.

Наира подхватила из снега вещмешок и вытряхнула его прямо под ноги, а я светил ей вполсвета. Посыпались исподнее, две рубахи, бритвенный прибор в футляре, и Громов, ухватив рубаху, рванул ее по шву. Вдвоем они усадили лаборанта, Наира распахнула на нем плащ и куртку и прижала к ране ком из рубахи, а Громов принялся обматывать грудь длинной полосой, причем делал это максимально умело.

Я присел у него за спиной и сунул ладонь под плащ, между лопаток, будто держал его, чтобы не завалился. Сквозь куртку под ладонью часто и мелко трепыхалось сердце. Громов смотрел только на свою повязку, Наира на рану, и я отпустил «Исцеление».

Тепло прошло через мою ладонь и ушло в чужие ребра. Пальцы у меня закололо иголками. Лаборант выгнулся, закашлялся, выплюнул сгусток на снег, и скоро бульканье у него в груди пошло тише.

На мгновение Громов остановился, словно прислушиваясь к дыханию подранка, затем посмотрел на движение его груди и только затем бросил на меня украдкой взгляд искоса.

И мне, честно говоря, показалось, что он что-то заметил.

[ИСЦЕЛЕНИЕ применено. Откат 5 часов]

[Поздравляем, пользователь. Вы только что спасли жизнь поджигателю]

— Иди ты, — буркнул я одними губами.

— Затянула, — Наира перехватила конец полосы и завязала его узлом. — Кровь вроде остановилась.

— Повезло, — Громов сел на пятки и вытер лоб рукавом. — Дышать он стал удивительно ровнее, — и говоря это, он снова как-то хитро покосился на меня. — Может, и дотянет. Да, Егор Дмитриевич?

— Да хрен его знает. Остается только надеяться, — ответил я уклончиво, словно вообще не имел к этому никакого отношения.

Дышал он действительно ровнее, с присвистом, пена на губах больше не вздувалась, и глаза у него под веками ходили туда-сюда. Пулю в нем «Исцеление» оставило, это я чуял ладонью, твердый комок застрял у него под лопаткой, и пусть его вынимают те, кому положено. Главное, что обильное кровотечение остановилось, и он не помрет через пять минут от гипотермии и обескровливания.