— Сгниет у тебя сок, если ты ее запаришь под тряпкой!

Я хмыкнул в воротник. Цапались они все так же, зато теперь из-за травы, а это уже было похоже на дело.

Сам я в новом маскхалате устроился у бочек с горючим за задним рядом, там, где вор однажды уже срезал путь к лесу. Бочки стояли вереницей, несло от них соляркой и железом, и холод пробирал так, что через полчаса у меня онемела спина. Автомат лежал на коленях и пах свежей смазкой. Лагерь понемногу затихал, у кухни в последний раз брякнули котлы, а я сидел, уткнув нос в воротник, и слушал, как на крыше ближней палатки ворочаются синицы.

Полыхнуло в третьем часу. Сперва с дальнего конца ряда донесся глухой хлопок, потом над бочками встал огненный столб, осветив палатки до самого леса, и в нос ударило горелой соляркой. Ноги подбросили меня раньше, чем голова успела что-то сообразить, и я побежал туда вместе со всеми, кто выскакивал из палаток в исподнем, с ведрами и лопатами. Секунду, а может, две, я и в самом деле думал, что это пожар, и только.

У горящих бочек уже выстроилась цепочка с ведрами. Громов в расстегнутом пальто кидал снег лопатой наравне с санитарами, держал ее по-мужицки, с оттяжкой, и утирал рукавом сажу со лба. Помнил я, как он одним касанием вылечил мне ногу, а тут десница пыхтел и кашлял, и чудес от него было не больше, чем от лопаты. Ольга командовала цепочкой, перекрикивая гул огня, и голос у нее сел до хрипа.

Тут из темноты мне прямо в шапку врезалась давешняя бойкая синица и заметалась перед самым лицом.

— Идет! К лаборатории идет! Огонь несет!

Обманка, понял я и выругался так, что ближний санитар выронил ведро. Ряд бочек тянулся на добрую сотню шагов, и как на том конце в темноте кто-то возился, я со своего края не услышал. Обратно я бежал по главной дорожке, оскальзываясь, автомат бил меня по боку, и дыхание драло горло морозом.

Охранника у входа в лабораторию не было, он умчался на пожар вместе со всеми. За палаткой длинная фигура в эльфийском плаще с капюшоном плескала из канистры на заднюю стенку, и, пока я добегал до угла, чиркнула спичка. Занялось все с треском, разом, мне в лицо дохнуло жаром и черным дымом, и сквозь дым я вскинул автомат, но между нами с ведром в руках выскочил какой-то санитар, а когда он пробежал, за палаткой уже никого не было.

Изнутри так и не грохнул выстрел. Через полминуты из дыма вывалилась Наира, волоча за ворот Лариэль, закутанную в одеяло. Обе кашляли так, что сгибались пополам. Лариэль рванулась было обратно, к траве, и Наира удержала ее, обхватив поперек живота.

— Не видела я его, — выдохнула она мне сквозь кашель, и глаза у нее были красные и бешеные. — Дым сразу, со всех сторон, и она у меня за спиной. Куда стрелять?

Я сжал ей плечо и ничего не ответил. Лаборатория полыхала уже вся, от задней стенки до входа, и от бочек к ней с ведрами бежали солдаты. Лариэль перестала рваться и разжала кулак. На ладони у нее лежал пучок обгорелых стеблей, все, что она успела сгрести со стола, пока Наира тащила ее к выходу.

— Этого не хватит, — сказала она тихо. — На сыворотку не хватит, Егор.

Выходило, что за звездницей идти заново, и в голове у меня всплыли слова Рурка у руин про медовую траву, что лежит у камня ковром, так что ночью там светло как днем. Вслух я ничего не сказал, только стиснул зубы.

[НОВОЕ ЗАДАНИЕ: ГЕРБАРИЙ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ]

— Вообще не до тебя, — буркнул я Системе.

К дыре за складом я добежал, когда люди у бочек еще кричали. Из ельника, пригибая башку, выбрался Миша.

— Егерюшка, я, енто самое, огня спужался, — забормотал он виновато. — Отступил малость. А он тута пробег, через дырку, в долгой шкуре, и горелым от него несет аж за версту.

— Дух запомнил?

— А то как жа, — Миша шумно потянул носом. — Свеженький. Вона туда пошел.

Я посветил фонарем. По рыхлому снегу за оврагом уходили следы ботинок с протектором елочкой, шаг короткий, пятка глубокая, и Система своего не упустила.

[???,???, несколько минут назад]

Сзади захрустел снег. Громов с непокрытой головой и сажей на щеке остановился в двух шагах, тяжело дыша, и посмотрел сперва на меня, потом на Мишу. Миша повел носом в его сторону, видно, признал, и пятиться не стал.

— Я с вами, — Громов отшвырнул лопату в сугроб и расстегнул кобуру на поясе.

Следом из-за склада вылетела Наира, держа винтовку наперевес, вся в саже, с подпаленной прядью у виска.

— Лариэль у солдат, — выдохнула она, не дав мне и рта раскрыть. — Он меня с ней вместе сжечь хотел. Я иду.

След уходил в лес, и я ждал, что он, как в прошлый раз, повернет к нижним кварталам Резерваций, но он забирал все правее, на северо-восток, туда, где за ельником начинались овраги и куда давеча ушел Рурк. Миша трусил впереди, уткнув нос в снег, Наира держалась сбоку, а Громов шел за мной шаг в шаг и, хоть дышал со свистом, ни разу не отстал.

Зарево над лагерем быстро потерялось за стволами, и в лесу стало так темно, что Януш бежал почти наугад, выставив перед собой руку. Метров через триста он налетел на поваленную ель, ободрал ладонь о сучья. Поднявшись и даже не отряхиваясь, он продолжил бег. Дыхание резало горло до вкуса меди во рту, а сердце колотилось где-то под самым кадыком.

Сделано все было по расчету, и сделано, как ему казалось, чисто. Свечной огарок он воткнул в промасленную ветошь у крайней бочки и отмерил на нем ногтем четыре минуты. Ровно столько выходило от бочек до лаборатории, если идти главной дорожкой, пока лагерь спит, а потом, когда лагерь проснется, лаборатория останется у всех за спиной. И ровно через четыре минуты охранник убежал на хлопок, как и было задумано.

Дальше канистра опустела в три взмаха, и спичка зажглась с первого раза. Все складывалось как нельзя лучше. Но потом из-за угла выскочил егерь с автоматом, и Януш побежал, так и не увидев, вышла полукровка из дыма или нет. Девятнадцать лет он проверял каждую ампулу дважды, и теперь главное дело в своей жизни бросил непроверенным.

Длинный, сшитый на эльфийский рост плащ путался в ногах. Он цеплялся за каждый куст и наматывался на колени, и раза два Януш падал лицом в снег, а вещмешок, едва он поднимался, бил его по спине. Мешок полукровки лежал на дне, под бельем, все эти дни.

Позади затрещало. Треск шел низко, тяжело. Кто-то или ЧТО-ТО ломилось через ельник напролом. Что-то куда крупнее человека. Временами оно замирало, и тогда Янушу казалось, что оно стоит и нюхает. Звук был такой, словно труба пылесоса втягивала воздух. Медведь, понял он, и от этой мысли у него ослабли колени. Про медведей он знал только то, что от них нельзя бежать, но стоять тоже было нельзя, и он побежал быстрее, хватаясь за стволы, а сзади все трещало, то ближе, то дальше, и не отставало. Один раз, обернувшись, он увидел далеко позади между стволами огонек, мигнувший и пропавший, и так и не понял, фонарь это был, или у него от натуги поплыло в глазах.

Днем, в штабной палатке, он увидел на столе у следовательницы носовой платок, а на платке свой телефон, вернее то, что от него осталось. Рядом сидел егерь и смотрел на мокрые следы, которые Януш натоптал на полу. Колпачок у него тогда никак не хотел налезать на ручку, и руки дрожали до самого вечера. Приказ пришел вчера вечером, и ночь в нем была назначена нынешняя. Еще одних суток под взглядом этого егеря Януш бы не вынес, и сегодняшнему числу он, пожалуй, даже обрадовался.

Об Антоне Валерьевиче он думал на бегу, урывками, между вдохами. Виделись они за все годы раза четыре, и всякий раз в кабинете, где карандаши на столе лежали по ранжиру, а папки стояли корешок к корешку, и Янушу этот порядок нравился. Антон Валерьевич обещал ему тогда что его выведут из-под удара когда все кончится, и выведут достойно, как человека, послужившего делу. Выходило иначе. Его выводили через овраги ночью, в чужом плаще и с мокрой спиной, как карманника, за которым гонится весь базар, и Януш, задыхаясь, скрипел на бегу зубами, надеясь, что общая цель будет достигнута в ближайшее время.