— Возьми винтовку и посиди сегодня при Лариэль, — сказал я. — Приехала Канцелярия, и наш вор может зашевелиться.

— При ней? — Наира прищурилась, и уши у нее из розовых сделались пунцовыми. — Я ей кто, нянька?

— Ты снайпер, — я пожал плечами. — Охранник у нее один, и тот мальчишка, а на траве у нее сейчас вся сыворотка.

Наира долго молчала, гладя ложе большим пальцем, а У-ук у нее на коленях тем временем грыз ремешок от чехла.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но, если твоя травница опять начнет учить меня как вязать пучки, я за себя не ручаюсь.

Про лаборанта я опять промолчал. Наира с винтовкой в руках и с подозреваемым в голове не досидела бы и до обеда.

Медгородок гудел. У штабной палатки топтались двое в канцелярской форме, и санитары обходили их по дуге. Наира, не сбавляя шагу, свернула с винтовкой к лаборатории, и я проводил ее взглядом, пока за ней не опустился полог.

Внутри штабной палатки пахло мокрыми валенками и печным дымом, а от стола едва уловимо тянуло полынью. Ольга Владимировна сидела за складным столом над стопкой бумаг и при моем появлении только подняла глаза. А у печки, вытянув ноги к огню, сидел с жестяной кружкой Громов, и рядом с ним Шаянин, закутанная в серую шаль, что-то вполголоса ему говорила. Десницу императора я меньше всего ждал встретить тут, между ведром с углем и вешалкой с бушлатами, а он кивнул мне и снова уткнулся в кружку. Зачем приехал, Громов не сказал. Я спрашивать не стал, надо будет, скажет сам.

— Садитесь, Егор Дмитриевич, — Ольга кивнула на табурет. — Только коротко. У меня до вечера три десятка опросов, а Золотов уже дважды заходил спросить, не нашли ли мы вора.

Я сел, выложил на стол платок и развязал узел. Ольга глянула на обломки, и бровь у нее поползла вверх.

— Нашел ночью за аптечным складом, — сказал я. — Там в заборе дыра, подпертая палкой, а шагах в двадцати за ней овраг. Кто-то вылез через дыру, сломал трубку и раскидал куски по кустам.

— А что вы делали ночью за аптечным складом? — Ольга взяла карандаш и подцепила им половинку карточки.

— Зверя искал, повадился к кухонным бакам, — ответил я, глядя ей в глаза, и даже не соврал.

Она поднесла карточку на кончике карандаша к лампе, повертела и положила точно туда, откуда взяла.

— Карточка без оператора, такие ставят в шифрованные трубки, — Ольга отодвинула платок от себя. — Нужна экспертиза, а это столица и недели. Отпечатки наверняка стерли, а что не стерли, доделал снег.

— Вор точно кто-то из своих, — я упер локти в колени. — Шкаф вскрыт одним рывком, траву брал знающий, а теперь выходит, что у кого-то в лагере была шифрованная трубка, и выкинул он ее едва вы собрались к нам ехать.

Ольга постучала карандашом по столу, потом выглянула за полог и велела часовому принести журнал аптечного склада, чтобы глянуть, кто дежурил и кто расписывался. Соображала она быстро, этого у нее было не отнять.

Журнал принес уже известный мне лаборант с проседью и аккуратным пробором.

Он вежливо поздоровался со всеми разом, раскрыл журнал на нужной странице и пояснил негромко, с легким акцентом, где приход, где расход, а где списанное. Ольга попросила расписаться под сегодняшней сверкой, и подпись он вывел ровную, буковка к буковке. Снег с его ботинок подтаял, и от входа до стола по фанерному полу протянулись мокрые отпечатки. Протектор крупный, елочкой, размер сорок второй, может, сорок третий. Такой же след я видел у взломанного шкафа, да только в казенных ботинках со склада ходила половина медгородка. Затылок у меня закололо, и я сцепил пальцы, чтобы не барабанить ими по колену.

Глаза его скользнули по платку с обломками, потом по мне и ушли обратно в журнал. Лицо у него при этом ничуть не изменилось, только колпачок на ручку он надевал дольше, чем требовалось. Я промолчал.

— Благодарю, — сказала Ольга, и лаборант, поклонившись, вышел.

Полог за ним еще качался, когда я кивнул ему вслед.

— Вот его я и подозреваю. Лаборант при складе, а дыра как раз за складом. Когда я вчера траву принес, он у меня мешок подхватил, и глаза у него бегали как у кота над сметаной. Ботинки, опять же, елочкой.

Ольга откинулась на спинку стула и сжала губы в нитку.

— Казенные ботинки, Егор Дмитриевич, в накладных на сорок пар. Бегающие глаза к делу не подошьешь, — она подвинула платок обратно к середине стола. — Мне нужны доказательства, Егор, а не обломки, с которых мы даже отпечатков не снимем. Подозрение без улики — не повод трогать персонал.

— А пока вы ищете улику, он ударит снова, — я стукнул костяшками пальцев по колену.

— Будут доказательства, тогда и берите. С поличным, — голос у нее стал тише и тверже. — Тронь я сейчас лаборанта, Золотов к утру настрочит жалобу, а если окажется, что не он, то через неделю все будут говорить, что Империя ловит виноватых по глазам, а настоящего вора покрывает.

Платок с обломками остался у Ольги. Я вышел, сунул руки в карманы и глотнул морозного воздуха. У двери аптечного склада через ряд стоял лаборант с пустым ящиком в руках и смотрел на штабную палатку. Встретившись со мной глазами, он вежливо наклонил голову и ушел внутрь.

Наиру я вызвал из лаборатории за угол, к поленнице, где нас не мог слышать охранник.

— Сегодня ночью будем ловить на живца, — сказал я вполголоса. — Лариэль ночует в лабе, охранник у входа, как всегда, а мы с тобой вокруг.

Наира отшатнулась и перехватила винтовку так, что ремень врезался ей в плечо.

— Ты что, предлагаешь ее жизнью рискнуть? — прошипела она. — Она тебе кто, подсадная утка?

— Послушай, — я поднял ладонь. — Вор торопится. Ночью я нашел в овраге разбитую трубку. Суетится он, слишком уж суетится. Это значит, что сегодня он либо свалит, либо попытается что-то сделать, либо затихарится. Гадать, что он выберет, я не хочу. Канцелярии он нужен с поличным, вот и поставим засаду, а там посмотрим, как пойдет.

Долго она смотрела на меня, кусая губу. Потом она забурчала по-эльфийски про то, что все люди одинаковые и думают одним местом, а я в особенности.

— Не план, а херабора какая-то, — закончила она уже по-нашему. — Ладно. Но я сижу внутри, при ней, и если с ее головы хоть волос упадет, я тебя самого пристрелю.

— Так это ж ты виновата будешь, если при тебе с ее головы волосок упадет, — резонно заметил я. — И вообще, с чего вдруг такая опека? Ты ж ее не переваривала.

— Женская, эльфийская и профессиональная солидарность, — фыркнула она.

— Кхе.

— Егор… — прошипела Наира.

— Все-все, — хмыкнул я. — Иди уже.

Винтовку она так и не выпустила из рук, пока не ушла внутрь. А дальше я уже и не видел.

Как стемнело, я обошел лагерь по задам и собрал тех, кого смог. Синицы слетелись на свист сразу и расселись по крышам палаток, а самая бойкая пообещала не спать и кричать, если ночью кто пойдет к лаборатории, а за накрошенное сало еще и и погромче. Две лисы долго кружили в ельнике, но в конце концов выбрались, прижав уши, и улеглись у забора вдоль заднего ряда, где я показал. Лесная мелочь с недавних пор слушалась меня как старшего зверя, хотя лисы на огни лагеря косились с большим сомнением.

Мишу я засветло привел от бункера и усадил в ельнике за складом. Окорок он получил еще утром. Умял он его в три укуса, а потом долго вылизывал снег, на котором тот лежал.

— Мало, егерюшка, — заныл он. — Ить на один зуб. Окорок твой ажник к обеду в брюхе растаял, а опосля я токмо шишку пустую и грыз.

— Сиди тихо и нюхай, — я потрепал его по загривку. — Полезет кто через дыру, запомни дух. Сегодня это главное.

— На пустое брюхо нюхается плохо, — проворчал он, однако улегся под елку и положил морду на лапы.

Обратно я пошел мимо лаборатории. Сквозь полог пробивался свет, и оттуда доносились два голоса, которые я узнал бы где угодно.

— Не накрывай ты ее, ей дышать надо!

— Ей тепло надо, а не дышать, — голос Лариэль звучал мягко, но уступать она явно не собиралась. — Промерзнет сок, и все пропало.