[Неожиданно, правда?]

— Да уж и вправду, — буркнул я. — А раньше сказать было нельзя?

[А разве так было бы интересно?]

И то верно. Личный исследовательский опыт тоже штука занятная.

Гравиборд я вывел из-под навеса и полетел над самым снегом, то и дело останавливаясь, чтобы закрыть глаза и сверить направление. Нить тянула к границе, туда, где за редколесьем горели огни медгородка, потом в обход забора, к задам лагеря, и вывела меня за аптечный склад, где из сугроба торчали мусорные баки кухни и несло кислой капустой с прогорклым жиром.

Оттуда же доносилось чавканье с причмокиванием и бряканье консервной банки, которую кто-то гонял носом по насту. Метка над баками горела ровным зеленым светом, а под ней, задом ко мне, засунув морду в бак, стоял Миша.

— И что ты тут забыл, скажи на милость? — я соскочил с гравиборда и подошел, зажимая нос рукавом. — Не наедаешься, что ли?

— Нет, егерюшка, — Миша вынул морду из бака, и на носу у него повисла картофельная очистка. — Кушать мне хочется, а ты мало меня кормишь.

— Мало? — я ткнул пальцем в бурый бок, и палец ушел в шерсть по самую костяшку. — Обожрешься ведь, дурень, пузо уже как у слона.

Миша сел в снег, отчего под ним хрустнула пустая коробка, и с интересом склонил башку набок.

— А что такое слон?

Растолковать медведю про зверя размером с избу, у которого нос до земли, а уши как два лопуха, я попробовал честно, но на лопухах сбился. Миша слушал внимательно, шевеля ноздрями, и очистка у него на носу шевелилась тоже.

— Брешешь, егерюшка, — рассудил он наконец. — Нос до земли, енто как жа он кушает-то?

— Носом и кушает, — буркнул я.

— Пошто тогда я аки слон твой, коли носом не кушаю, а? — он обиженно засопел и снова полез в бак. — Ничаво я не как слон. Худой я. И жрати хоцца.

Спорить я не стал и уже прикидывал, как бы половчее увести его домой, когда Миша, хрустя чем-то в баке, между делом выдал мне новость.

— А тута давеча двуногий из забора вылазил. Вона через ту дырку. Постоял, поозирался да кинул чаво-то в овраг, железки какие-то звякали.

Я повернулся к забору так резко, что хрустнуло в шее, аж в глазах потемнело.

— Кто?

— А я почем знаю, — Миша вынырнул из бака, жуя. — Я ел. Темно было, а тута все капустой воняет, токмо капусту и чую, евонного духа не упомню. Двуногий и двуногий, на двух ногах ходит.

Дыра отыскалась за углом склада, у самого столба. Кто-то аккуратно отогнул там сетку и подпер ее изнутри палкой, так что взрослый человек мог пролезть, не порвав куртки. С лагерной стороны дыру заслоняли штабеля пустых ящиков, и днем ее никто бы не приметил. Я посветил на снег, но здесь все давно истоптал медведь, сновавший к бакам и обратно, и разобрать чужой след в этом месиве не взялся бы даже я.

Шагах в двадцати темнел в кустах неглубокий овраг. Спускался я боком, хватаясь за ветки и зажав фонарь в зубах. Первую находку, заднюю крышку телефона, едва не раздавил коленом. Дальше пошло веселее, под кустами нашлись осколок экрана и согнутый пополам корпус с выдранными потрохами, а в ямке у самого края лежала половинка карточки, какие вставляют в трубку для связи. Подбирал я все в перчатках и складывал в носовой платок, хотя понимал, что в мокром снегу пальцев на этих железках осталось немного. Аккумулятора и второй половинки я так и не нашел, сколько ни ползал на карачках, только колени промочил насквозь.

Сидя на корточках, я развернул платок и долго разглядывал обломки в луче фонаря. Как-то в прошлой жизни я утопил в болоте рацию и полдня шарил в жиже руками, матерясь на всю тайгу, лишь бы ее достать. Этот же телефон хозяин сам согнул о колено, карточку разломил надвое и выкинул потемну через дыру, которую кто-то бережно держал для себя открытой. Стало быть, у кого-то в медгородке была припрятана трубка, о которой никому знать не полагалось, и этот кто-то избавился от нее. И выкинул, похоже, совсем недавно, снегом обломки даже припорошить не успело, аккурат когда весь лагерь узнал, что утром приедет Канцелярия.

Платок я завязал узлом и сунул в нагрудный карман, а потом выбрался из оврага, отдуваясь, и погрозил Мише фонарем.

— Днем к людям носа не кажи, слышишь? Пальнут, и не поглядят, что ты свой. Сиди в ельнике, а вечером я тебе мяса принесу. А еще лучше давай домой дуй, а то посмотрите на него, повадился жрать где попало и что попало.

— Та тьфу на тебя, егерюшка. Чавой мне к ним соватися? — Миша облизал банку изнутри и с сожалением ее выронил. — Токмо ты много мяса неси, ладново?

— Не-не, давай домой топай, мне не надо, чтоб ты в проблемы встрял.

Миша плюхнулся задом в снег и отвернул морду к бакам.

— Ежели домой, то и мясо дома давай, — рассудил он, косясь на меня.

— Дома получишь окорок, — я выудил из бака банку и швырнул ее подальше в сугроб. — Целый, коли сейчас пойдешь.

— Ладново, — вздохнул Миша так тяжко, словно я отнимал у него последнее, и побрел к ельнику вперевалку, раза три оглянувшись на баки.

После того, как я нашел Мишу, на душе отлегло, и с чистой совестью я отправился домой.

Под утро я задремал в кресле в смотровой и проснулся оттого, что затекла шея. На мониторе сейсмодатчиков тянулась ровная линия, турели за ночь не сделали ни единого выстрела. Сегодня твари на периметре нужны мне были меньше всего, и радоваться бы такому подарку, однако я долго смотрел на эту линию, скребя щетину, и вспоминал, что в тайге ельник замолкает разом, когда в нем залег кто-то крупный.

Казенный грузовик с провизией прибыл к девяти утра. Сонный водитель откинул борт и закурил в сторонке, а я принялся таскать мешки с крупой и ящики тушенки, и между ними три фанерных ящика с трафаретной надписью «Запчасти к генератору». Эти три я отнес в погреб сам и вскрыл, только задвинув засов.

Автомат лежал в заводской смазке, во втором ящике оказался свернутый маскхалат, а в третьем, в длинном чехле, переложенная поролоном, новенькая снайперская винтовка для Наиры с прицелом длиной в мой локоть.

Обратно к грузовику я вынес еще один ящик, заколоченный с утра. На дне его под старой робой и драными портянками лежали распиханные пачки казенных рублей, и портянки я нарочно выбрал погрязнее, чтобы любопытный нос, если сунется, отдернулся сам. Ящик я поставил в кузов к пустой возвратной таре, и водитель, докуривая, даже головы не повернул. Говорить ему я ничего не стал.

Ноутбук я открыл, едва грузовик скрылся за поворотом.

«Бабки в ящике под грязной робой, ящик в кузове с пустой тарой, крышка заколочена. Водитель не в курсе. Заберешь», — напечатал я двумя пальцами.

«Под робой⁈ А если его на базе пустят на растопку⁈ Ладно, найду. Но больше никакой налички, я с тобой поседею. Дальше все по старинке, через крипту».

Седых волос, судя по его манере писать, у СоВы хватало и до меня. Зато расчет был закрыт, и крышку ноутбука я захлопнул с удовольствием.

К посту Наиры я полетел на гравиборде в объезд Разлома, уложив чехол с винтовкой поперек колен.

Наира открыла дверь поста, увидела чехол и забыла даже поздороваться. Винтовку она вынула обеими руками, провела ладонью по ложу, приложилась щекой к прикладу и зашептала по-эльфийски что-то ласковое. Таких слов я от нее в свой адрес ни разу не слыхал. Уши у нее порозовели от удовольствия.

Не успела она поставить винтовку на сошки, как на стол вскарабкался У-ук и полез глазом к прицелу, только не с того конца.

— Бесшерстный! — заверещал он. — А там длинноухая маленькая-премаленькая! Длинноухая, ты почему маленькая?

— Брысь, — Наира сняла его со стола за шкирку и усадила себе на колени, не выпуская ложа из другой руки. — Звонил твой Золотов, — бросила она мне через плечо. — У тебя, говорит, никто трубку не берет. Канцелярские с утра в медгородке, тебя спрашивали.

Выходило, что звонил он пока я таскал ящики в погреб.

Я сел напротив и снял шапку, прикидывая, каково вору нынче спится в одном лагере со следователями.