Я бережно вытащил У-ука за шкирку. Колбасу он так и не выпустил и повис вместе с ней, болтая в воздухе лапками. Наира вышла на шум, присела перед ним на корточки и взяла его за обе щеки.

— Сидишь у меня на посту. Колбасы оставлю, пока не вернемся. И чтоб ни одна живая душа тебя не видела, понял?

— Угу, — У-ук всхлипнул и откусил от палки. — А если очень-очень надо?

— Спрашивает, можно ли, если очень-очень надо, — перевел я.

— Тем более, — отрезала Наира.

Малыша мы оставили под присмотром Бу и вышли на опушку пристреливать винтовку Наиры. Мишень я прибил к сосне шагов за сто, нарисовал на ней углем крест и с биноклем устроился рядом с Наирой на брезенте. Первые три пули легли кучно, на ладонь правее креста.

— Барабанчик влево, — сказал я, не отрываясь от бинокля. — Щелчков на шесть.

— Без тебя знаю, — буркнула она. — Но спасибо, — добавила, смягчившись.

Она покрутила барабанчик, выстрелила еще трижды, и дырки поползли к кресту, а одна все равно ушла вбок. Наира зашипела, подкрутила еще, и следующая тройка легла в крест, пуля в пулю. Потом она погладила ложе и что-то замурлыкала над ним на своем.

— Ну что, все еще коряга? — хмыкнул я.

— Не смей ее так называть, — Наира прижалась к прикладу щекой. — Теперь это Бетти.

Я закатил глаза.

— И где ты такое имечко-то вычитала?..

Синицу я высвистал с ближней ели, узнал по растрепанному перу на макушке и сало, как обещал, отрезал ей целым куском.

— А еще? — она вцепилась в сало лапками и уставилась на меня глазами-бусинками. — Я его в лапу клюнула! Я теперь важная!

— Слетаешь к Рурку, будет еще. Скажи, что егерь готов и ждет его утром у бункера.

— Два куска! — синица покрепче перехватила сало и снялась с ветки.

Под вечер Наира увезла У-ука домой, упрятав его под куртку вместе с колбасой, а Мише я вывалил в таз три банки тушенки с гречкой.

— Енто токмо на один зуб, егерюшка, — заныл он, вылизав таз до блеска. — Я опосля оврагов ажник отощал. А далече идти-то?

— Ты давай не борзей, Мишаня, — осадил я его. — А то я смотрю, на казенных харчах ты вместе с жирком, — я потыкал его в тугое пузо, — еще и наглости набрался.

— Ничаво там не жирок. У меня кость широковая!

— Да-да. А еще скажи, что ты тонкой душевной организации.

— Енто уже сложново ты говоришь, егерюшка, — Миша сунул нос в пустой таз. — Так чаво, идти далече?

— Прилично. Так что наедайся давай.

— Ежели там жрати нечего буит, — засопел он, — я, енто самое, обратно пойду.

Я почесал его за ухом и вздохнул. Приручил медведя, называется. А он мне теперь морду корчит, куда там козьей, и коники отмачивает.

Громов пришел в сумерках, пешком, со стороны тракта, где, видно, и оставил гравиход. Аляска на нем была нараспашку, руки он держал в карманах брюк, а мороз к ночи взялся крепкий, и снег скрипел под его ботинками.

— Пройдемся? — предложил он, остановившись у крыльца.

В бункер звать его я не стал, у печки там стоял Бу, и мы пошли вдоль периметра к лесу. Ельник у края уже синел, турели молчали, и за все время, что мы шли, Громов ни разу не поежился. Уши у него на таком морозе даже не покраснели.

— С момента нашей первой встречи я замечал довольно много разных интересных вещей, Егор Дмитриевич, — сказал он, глядя перед собой.

Я промолчал и подождал, что он скажет дальше, но внутри, честно говоря, напрягся.

— У вас в доме живет кот, у которого нет души, — Громов говорил неторопливо, будто читал по бумаге. — Больной шатун стучится к вам в дверь, а потом ходит за вами как пес и сани возит. В овраге вы уехали на нем за лыжником, а вернулись и сказали, что лыжника задрали волки. Ровно того, кого вы гнали.

Мне вспомнилось, как в первый его приезд, там, где пропал конвой, у него вдруг расширились зрачки и носом пошла кровь, а он отшутился про сосуды.

— А лаборант у вас на руках задышал ровнее, — продолжил он. — Пуля в легком, а кровь встала. Я лечил людей руками, когда вас еще на свете не было, и знаю, как дышат с пробитым легким. Так не дышат.

— Повезло, — я пожал плечами. — Вы сами тогда так сказали.

Я надеялся, что на этом слове мы и разойдемся. Громов остановился посреди тропы и повернулся ко мне. Смотрел он в упор и руки из карманов так и не вынул.

— Я же говорил вам, Егор Дмитриевич. Я вижу души.

Во рту у меня разом пересохло, и по спине под курткой пополз холодок.

— Кто вы, господин Багрицкий?

Продолжение здесь: https://author.today/reader/669094/6428115