Памятник ему поставили на площади перед дворцом, там, где когда-то в оцеплении стояла стража. Скульптор чужеземца в глаза не видел, и лепить его по рассказам Элира не позволила. Три вечера она просидела над листом бумаги с куском угля, стирая и рисуя заново, пока не вывела лицо таким, каким запомнила, с упрямым прищуром, бородой и складкой между бровей, которая появлялась у чужеземца всякий раз, когда он на что-то ворчал.

Тем же углем она нарисовала и его оружие, и скульптор, почесав в затылке, перенес в камень все в точности, вплоть до ремня через плечо. Горожане потом долго спорили, что это за короткая железная палка такая, а Элира только посмеивалась. У ног воина сидел зверек с огромными ушами, и про зверька этого тоже спорили долго. Половина города требовала изобразить рогатого шайтана, а другая половина настаивала, что шайтан был добрый и маленький. Победили те, кто помладше. На каменном постаменте, отполированном за годы ладонями детей, высекли надпись.

«Чужеземцу, что принес свет в самую темную ночь».

А годы все летели.

И вот вечерами, когда жара спадала и площадь заполнялась торговцами сладостями и гуляющими парами, напротив памятника на каменной скамье сидела старуха. Сидела она подолгу, сложив высохшие руки на набалдашнике трости, и смотрела на каменное лицо, которое было таким, каким она его помнила. Внуки ее давно разъехались с караванами, правителем город выбирал уже третьего после нее, а прохожие кланялись ей так, как кланяются тем, о ком ходят легенды, хотя мало кто из молодых знал, за что именно.

Когда какой-нибудь мальчишка подбегал к ней и спрашивал, правда ли, что чужеземец летал на шайтане, старая Элира кивала. А когда спрашивали, каким он был, она каждый раз отвечала одно и то же, что был он ворчливый, и что именно от него она узнала, что у ружья бывает предохранитель.

Потом мальчишка убегал, а она оставалась сидеть, глядя на каменного воина, и улыбалась.

Ответить Мише я не успел, потому что перед глазами, прямо поверх сосен и его разинутой пасти поплыли полупрозрачные строчки, и я выставил ладонь, чтобы медведь погодил со своими вопросами.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА]

[ПОБОЧНОЕ ЗАДАНИЕ «ПЕРЕГОВОРЫ В ПУСТОШИ» ЗАВЕРШЕНО]

[АКТИВНОЕ ЗАДАНИЕ «ДЕЛАЙ НОГИ» ЗАВЕРШЕНО]

[НАГРАДА: +2 УРОВНЯ. ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ: 15]

[НАГРАДА: ЛЕГЕНДАРНЫЙ НАВЫК «ДОВЛЕЮЩЕЕ ПРИСУТСТВИЕ»]

Слово «легендарный» я перечитал дважды, прежде чем поверил, что мне не мерещится от мороза и усталости. Строчки тем временем поползли дальше, мелким шрифтом, и я прищурился.

[АКТИВНАЯ ЧАСТЬ: наложение страха на выбранную цель. Цель ниже вашего уровня гарантированно испугается, будет избегать встречи с вами и обходить стороной. Против цели вашего уровня и выше вероятность успеха падает. Крепкая воля цели снижает ее дополнительно.]

[ПАССИВНАЯ ЧАСТЬ: существа ниже вашего уровня воспринимают вас как старшего зверя и заранее расположены к вам. Объяснить причину сами они не могут.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: на древних реликтах сотого уровня и выше не тренироваться. Тушканчики в вашем распоряжении.]

Хмыкнул я на это примечание вслух, и Наира покосилась на меня, как на больного. Ну да, ей-то строчки не видно. А штука была, если вдуматься, серьезная. Тушканчика или там зайца я теперь мог бы шугануть одним взглядом, это понятно, зверь мелкий, ему много не надо. Реликта вроде Лешего пугать и пробовать не стоило, тот бы только посмеялся в бороду.

А вот все, что моего уровня или чуть повыше на пару ступенек, тут уже как повезет и смотря какой у зверя норов. Бывает, здоровенный медведь пятится от одного окрика, а бывает, охотничья собака на того же медведя кидается и держит, покуда хозяин не подоспеет. Воля, как я в прошлой жизни успел заметить, она, кажется, не столько от уровня зависит, сколько от личностных черт.

Пассивка понравилась мне даже больше. Всю жизнь звери держали меня за чужака, пусть и полезного, и любого лося, покуда он подпустит на выстрел, приходилось обхаживать часами, а тут, выходит, всякая мелочь ниже меня уровнем будет поглядывать с уважением, сама не понимая почему. Хорошее дело для егеря, что тут скажешь.

Спросить у Системы, что еще мне перепало с двумя уровнями, какие пассивки подросли, и не добавилось ли времени к «Силе Зверя», я собрался сразу, но отложил, потому как именно в этот момент до меня дошло, что я перестал чувствовать уши.

Пальцы на руках тоже как-то странно покалывало, а по спине, от лопаток к пояснице, гуляли такие мурашки, что я передернул плечами. Снег под босыми ногами Наиры видел, пар изо рта у Миши, но самого холода толком не чувствовал, только эти мурашки. Видать, после пустыни организм еще не сообразил, куда его занесло.

— Вам не кажется, — спросил я, оглядываясь, — что как-то холодновато?

Наира стояла, обхватив себя руками за плечи, и стучала зубами так, что слышно было на всю поляну. Губы у нее посинели, уши, торчавшие из растрепанных волос, покраснели до самых кончиков, а малыша она прижимала к груди, кутая его в подол халата.

— Конечно холодно, — выговорила она, с трудом попадая зуб на зуб. — Ты в одних штанах стоишь.

Я поднял руки и посмотрел на себя. Рубаха после боя и злоключений напоминала рубище. Грудь на открытых участках покрылась гусиной кожей, на животе краснели свежие ссадины и кровоподтеки после драки, и вид у меня был такой, будто я сначала решил с разбегу врезаться в сосновый столб, а затем нырнуть в прорубь на Крещение.

— Действительно, — сказал я.

— Егерюшка, — подал голос Миша, переминаясь с лапы на лапу, — я енто самое, токмо спросить хотел…

— Потом, Миша. Все потом. Наира, лезь к нему на спину, ты же босая. Бу, за мной. Бегом!

Наиру дважды упрашивать не пришлось. Она вскарабкалась медведю на загривок, прижимая к себе малыша, Миша от неожиданности крякнул, но спорить не стал, и вся наша орава рванула через лес к бункеру. Бежал я так как не бегал, наверное, с армейских времен, проваливаясь в сугробы по колено и обдирая плечи о еловые лапы, а сзади ухал и пыхтел медведь и мерно грохотал по мерзлой земле Бу.

У бункера я первым делом присел за кустом и огляделся. Чужих гравибордов не наблюдалось, свет в смотровой не горел, турели на постаментах стояли в дежурном режиме, поводя стволами из стороны в сторону. Чисто. Ключ-карта, слава богу, висела на шнурке у меня на шее, пустыня ее не взяла, и через минуту мы уже ввалились в прихожую. Миша застрял в дверях, ткнувшись боками в косяк, крякнул, выдохнул и протиснулся, оставив на металле клок шерсти. Дверь я задраил за ним на все запоры и привалился к ней спиной.

Вот тут, в тепле и полумраке, на меня и накатило. А ну как сейчас нагрянет проверка? Канцелярия, СБРИ, да кто угодно. Как я им объясню, что у меня в бункере целый зверинец, медведь, эльфийка, говорящий булыжник и рогатая тварь, из-за которой Канцелярия до сих пор ищет пропавший конвой? Потом я подумал еще немного и махнул на это рукой. Бу, если что, притворится шифоньером, он это уже проделывал. Миша рядом со мной шатается давно, к нему все привыкли. С Наирой нам официально позволено сотрудничать, Громов сам приказал, при свидетелях. А мелкого посадим в угол и скажем сидеть тихо. Он у нас худо-бедно выдрессированный, посидит.

Ночес встретил нас на пороге кухни. Распушился он при виде Миши в два раза, выгнул спину, зашипел на медведя, потом на Бу, потом на малыша в руках у Наиры, а меня смерил таким взглядом, что стало ясно, разговор у нас с ним еще впереди. Миша на всякий случай отступил к стене.

Печку я растопил первым делом, сунул в топку бересты и поленьев, раздул огонь, а когда он загудел, поставил на плиту чайник. Руки у меня еще тряслись, и спичку я сломал три раза, прежде чем занялось. Наира тем временем усадила Бу на коврик поближе к теплу и посадила рядом малыша.

— Камушек, присмотришь за ним?

— Принято, — ответил Бу человеческим голосом, ровным, как у диктора. — Без вопросов.