Присела Наира перед У-уком на корточки и взяла его мордочку в ладони.

— Малыш, посидишь пока с Камушком? Хорошо?

Ответил он тихо, тоненько, вздрогнув ушами, и Наира, понятное дело, ничего не разобрала, а вот до меня через «Друга зверей» дошло все дословно.

— Говорит, посидит, — перевел я, не оборачиваясь от печки. — Никуда уходить не хочет. Боится еще.

Малыша она поцеловала в макушку, между ушами, и он тут же прижался к холодному боку Бу, а тот, к моему удивлению, даже не возмутился.

— Не бойся, я сейчас душ приму и вернусь, — сказала она малышу, поднялась и повернулась ко мне. — Егор, я в душ.

— Иди, иди, — сказал я. — А я пока соображу нам что-нибудь горячее попить.

После эльфийки с ее длиннющими волосами мне от бойлера достанется разве что едва теплая вода, но спорить не стал. Пока за стеной шумела вода, я натянул свитер и шерстяные носки, сунул ноги в валенки и стоял у печки, держа ладони над плитой, покуда в пальцах не закололо от тепла. Миша улегся у порога, занимая собой половину кухни, и косился на Ночеса, а Ночес, устроившись на холодильнике, косился на Мишу. Бу же, обхватив руконогами У-ука, сидел с ним у печи.

Минут через пятнадцать Наира вышла из ванной в моем старом халате, который был ей велик на три размера, с полотенцем на голове и пунцовая от горячей воды. Пошел и я. Воды мне и правда досталось на донышке, теплой, но и этого хватило, чтобы смыть с себя песок, гарь и чужую кровь. Стоял я под струей, упершись лбом в кафель, и думал, что еще нынче ночью сидел на пиру у султана, а теперь вот стою в собственном душе, и полжизни бы отдал, чтобы понять, как это все уложить в голове.

В какой-то мере даже интересно было чем все закончилось. Как там Элира? Как дела у повстанцев… смогли ли они закончить начатое и обойтись без огромных потерь?

Мысли крутились бесконечным хороводом. Совестно ли мне было, что мы оттуда слиняли, бросив на произвол судьбы целый народ? Не могу сказать, что да, потому что и своих проблем хватало с лихвой.

Но было еще кое-что, что меня тревожило.

Мы вернулись фактически в тот же промежуток времени, откуда исчезли. Миша даже договорить не успел. Выходит, что в том измерении время текло иначе? Да, получалось, что не просто иначе, а многократно быстрее. И пока я тут до дома дошел, там уже что… сменились целые эпохи?

«Оружие», — осенило меня. Аж захотелось лбом стукнуться о кафель. Матерь божья, мы ж там оставили свои винтовки, и одному богу известно к чему это могло привести в том мире, если опираться на «эффект бабочки» и еще хуже, что мне и Наире надо как-то объяснить куда СОВЕРШЕННО ВНЕЗАПНО делось оружие у обоих дозорных разом.

И чем я больше об этом размышлял, тем сильнее начинала болеть голова, а вода становилась все холоднее. Пора было выбираться.

Придется просить у СоВы помощи, иначе несдобровать. Пусть подделает в документах там что-нибудь, но хоть тушкой, хоть чучелом притараканит мне два ствола.

Когда я вернулся на кухню, за окном уже синело, сосны у периметра стали черными, а над их верхушками промелькнул филин. Чайник свистел. Я заварил покрепче, с брусничным листом, разлил по кружкам, в Наирину добавил ложку меда, и мы сели за стол, наконец-то, впервые за двое суток, просто посидеть.

Кружку Наира обхватила обеими руками и пила маленькими глотками, жмурясь, У-ук сопел у бока Бу, пригревшись, а Ночес, решив, видно, что обиду можно и отложить, спрыгнул с холодильника мне на колени и улегся, демонстративно повернувшись к медведю задом. Миша полежал у порога, повздыхал, а потом поднял морду и посмотрел на меня с такой обидой, что я едва не поперхнулся чаем.

— Егерюшка, — сказал он укоризненно. — Я ж так и не спросил. Пошто вы на три метра-то левее очутились? Вот же ж токмо что тут стояли, а потом, шасть, и ужой там. И голые, и мокрые, и малой перепужанный да дрожащий, и пахнете вы все, юлить не стану, зверем диким и навозом с какими-то странными травами, коих я николь в житте не чуял.

Я откинулся на спинку стула и понял, что смеюсь, долго и до слез, и остановиться никак не могу.

— Что говорит? — спросила Наира.

— Спрашивает почему от нас смердит, как от верблюда и как мы оказались в на три метра в стороне за долю секунды.

Эльфийка фыркнула в кружку, улыбнувшись.

— Это, Миша, — выговорил я наконец, вытирая глаза, — долгая история. Ты ложись поудобнее.

Рассказывал я долго и с того момента, как нас выплюнуло посреди барханов, и как мы делили на троих последние глотки из фляги. Про колодец, за воду из которого с нас требовали денег, про темницу и султана, который сидел на подушках с нашим малышом на коленях, как с болонкой. Про гиено-шакалов в каньоне и их вожака, которому я снес полчерепа, и про Элиру, подрезавшую у меня автомат посреди базара. Про пир рассказывал, про визиря и про то, как малой разросся под потолок, а под конец, сам того не заметив, увлекся и начал размахивать руками, показывая, как рогатый вынес ворота вместе с засовом.

Миша слушал, положив морду на лапы, и поначалу то и дело переспрашивал, ахал и тряс башкой в самых страшных местах, но чем дальше, тем реже. Глаза у него сделались масляными, веки поползли вниз, и на гиено-шакалах он уже откровенно клевал носом, вздрагивая всякий раз, когда я повышал голос.

— Ох, егерюшка, — пробормотал он, когда я дошел до темницы и Бу. — Сроду я про такие чудеса не слыхивал, какие ты сказываешь. Чтоб песок до неба да вода за кусок железяки…

Договорить он не договорил. Вздохнул, почмокал губами, и через минуту по кухне покатился такой храп, что задребезжала крышка на чайнике. Ночес на моих коленях дернул ухом и посмотрел на медведя с глубоким презрением.

У-ук спал тоже. Свернулся он в клубок у бока Бу, сунув нос под лапу, и только уши подрагивали во сне, будто ему все еще снились крики и огонь. Бу стоял неподвижно и смотрел в печку, и что у него там творилось в корпусе, я не знал.

— Наира, — позвал я вполголоса. — А ты как, еще со мной?

Она не ответила. Сидела она, подперев щеку ладонью, и кружка с недопитым чаем стояла перед ней на столе, давно остывшая. Глаза у нее были закрыты, дышала она ровно и глубоко, и полотенце, которым она замотала волосы после душа, сползло набок, открыв мокрую прядь и кончик длинного уха.

Стул я отодвинул аккуратно, приподнимая его, чтобы не скрежетнул по линолеуму. Ночеса пришлось ссадить на пол, и он посмотрел на меня как на предателя второй раз за вечер. Наира даже не шелохнулась, когда я подсунул одну руку ей под колени, а другую под спину и поднял ее со стула. Весила она удивительно немного, и я в который раз удивился, как это в такой пигалице помещается столько упрямства, азарта и злости, сколько я за эти дни насмотрелся. Голова ее сама собой легла мне на плечо, и от волос, еще влажных, пахло моим дегтярным мылом и чем-то ее собственным, травяным, полынным, чего никаким мылом не перебить.

Спальня у меня в дальнем конце коридора, и шел я туда медленно, боком протискиваясь мимо храпящего Миши и стараясь не задеть эльфийкиными у босыми ногами за дверной косяк. Одеяло я откинул локтем, опустил ее на кровать и, придерживая затылок ладонью, уложил на подушку. Халат мой старый на ней сбился, и я поправил его, а потом накрыл одеялом до самого подбородка и подоткнул с боков, как когда-то, в той еще жизни, подтыкал одеяло Игорьку, когда он был маленький и боялся грозы.

Уходить я почему-то не торопился. Стоял над ней и смотрел, хотя смотреть было вроде бы не на что, спит себе и спит. Под глазами у нее залегли тени от усталости, на скуле краснела ссадина, которой я раньше не замечал, а губы, обветренные пустынным ветром, чуть приоткрылись во сне. Красивая она была, чего уж там, со всеми этими ссадинами и тенями, живой красотой, какую по телевизору не покажут. Я поймал себя на том, что протягиваю руку убрать прядь у нее со лба, и убрал, раз уж протянул. Пальцы задержались у виска дольше, чем следовало.

Подумалось мне, что неплохо бы лечь рядом. Ничего такого, просто лечь поверх одеяла, обнять ее со спины, укрыть собой от всего этого бардака, уткнуться носом в мокрые волосы, вдохнуть полынный запах, и лежать так, пока не усну. Желание это было таким простым и таким сильным, что на мгновение я даже подался вперед.