Наира тем временем ворошила вытряхнутое барахло и вдруг выпрямилась, держа в руках холщовый мешок, свернутый вчетверо. К холстине пристали сухие серые стебельки, похожие на мох. Такие мешки я сам таскал из леса на горбу, и один такой вор унес из шкафа Лариэль вместе с травой, траву вытряхнул у выворотня, а холстину прихватил с собой.

— Ее, — сказала Наира тихо и стиснула холстину так, что побелели костяшки.

Вещмешок валялся в снегу с самого начала, и проводник его даже не развязал. Выходило, что за мешком он не приезжал, ему нужен был сам лаборант. Но вот мертвым или живым — теперь останется догадкой. Я покосился в сторону лыжни.

Или нет…

— Остаетесь тут, — сказал я, вставая. — Стерегите его, пока не вернусь.

— А я тут сиди? — Наира вскинулась и подхватила винтовку.

— Ты с кривым стволом лыжника в лесу ловить собралась? А если за санями вернется, кто его встретит? — Я кивнул на Громова. — Виктор Андреевич с одним пистолетом? Кто из нас снайпер?

— Да с этой дурой… — возмутилась она, явно желая бросить винтовку на землю, но не решилась. — Только ворон пугать посреди поля или отмахиваться как дубинкой…

— Сними загонник и целься от мушки, — посоветовал я. — Иного пока варианта нет.

— В потемках? — не унималась она.

Я лишь развел руками.

— Время уходит. И стрелок вместе с ним, — ответил я.

Наира засопела, выругалась сквозь зубы и легла за сани, выставив ствол вдоль оврага. Громов расстегнул пальто, укрыл им лаборанта до подбородка и остался сидеть в одном пиджаке.

— Ступай, — сказал он. — Этот мне пока расскажет, кто в него ружье навел.

Я полез наверх, к ельнику, где ждал Миша.

— Дядь Миш, подставляй хребет, — сказал я, выбравшись на гребень, и, не дожидаясь ответа, ухватил его за загривок и перекинул ногу через широкую спину.

— Ох ты ж, — Миша присел подо мной и закряхтел. — Много кушаешь, егерюшка, ты последнее время. Пуд точно набрал лишонный. А штуковина тамось, внизу, енто как жа?

— Гони, Миш во всю прыть, и не боись, я тебя в обиду не дам.

Миша поворчал про злыдня и про пустое пузо, но пошел вниз по склону сперва боком, затем прямо, а там и вовсе понесся. Ехать на медведе по оврагу ночью я никому не посоветую. Под нами трещал бурелом, лапник хлестал по лицу, и я лежал у Миши на холке, вцепившись в шерсть обеими руками, глотая псиный дух, а автомат колотил меня прикладом по бедру.

Лыжня петляла по дну оврага меж кустов, а Миша ломил напрямик, срезая петли через ельник и бурелом. Минуты через три впереди, в темноте, грохнуло, и пуля с визгом ушла куда-то в ельник у нас над головой. Миша шарахнулся вбок, в сугроб, и встал как вкопанный.

— Вот же ж молоко змеиное! — завопил он, оседая на задние лапы. — Опять эта гром-палка, егерюшка! Ну его, а? Ну его к лешему!

— Вперед, Миша, вперед, он мимо бьет!

Миша рыкнул и взял с места снова, а на втором выстреле сел на задницу и попятился.

Я врубил «Зоркий глаз». Темнота перед глазами поредела, и метрах в ста пятидесяти впереди, в самом низу оврага, оранжевым контуром вспыхнула фигура, согнутая над лыжами. Овраг тут шел под горку, и по своей же накатанной лыжне лыжник летел, только приседая на поворотах. Так мы его и упустим, подумал я. Резво идет, паскуда. Через минуту оранжевый контур уйдет за поворот, «Зоркий глаз» погаснет, и останется у меня лыжня до утра, а он к утру будет где угодно.

Перчатку я стащил зубами и выплюнул в снег. Пальцы сразу обожгло морозом, и я сунул два в рот и засвистел долго и пронзительно, так что аж уши у самого заложило, а в свист вложил все, что мог, и про себя крикнул лесу, всякому, кто меня слышит и послушает, от синицы до самого крупного зверя.

«Держите лыжника!»

Лес отозвался мигом. С елок по обе стороны оврага посыпался снег, оттуда с треском крыльев сорвались синицы, целый ворох, и полетели вниз по оврагу, обгоняя нас. Где-то справа заорала сойка, хрипло и зло, слева мелькнули по склону две рыжие лисы, и пошли над лыжней, стелясь брюхом по снегу. Миша под моими коленями перестал пятиться и задрал башку.

— Енто чавой ты учудил-то, егерюшка?

Ответить я не успел. Впереди, там, где оранжевый контур уже почти ушел за поворот, темнота вдруг сгустилась. Из-за деревьев по обе стороны оврага на снег вышли черные звери, один, второй, пятый, и снежный свет на их шерсти гас. Я узнал их раньше, чем Система вывесила метки.

[ Волк Мрака, 5 уровень]

[Волк Мрака, 5 уровень]

[Волк Мрака, 6 уровень]

Метки горели зеленым, и было их больше десятка. Это была стая, которой я когда-то вернул волчонка из петли, а ее вожак взамен дал мне слово. Придем, сказал он тогда, хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Вот они и пришли, ночью, против лыжника.

Последний в свою очередь, пользуясь моментом, затормозил, развернувшись боком, и вскинул ружье. Грохнуло, и один волк, самый ближний, кувыркнулся через голову и забился в снегу, взвизгнув. Миша подо мной снова дернулся назад, и я почуял коленями, как у него ходуном ходят бока.

Хватит, решил я. Ладонь я вдавил ему в загривок и толкнул по нити, что нас связывала, разом оба его навыка.

[Медвежья ярость]

[Мощный рывок]

Миша вздрогнул всем телом, шерсть под моими пальцами встала дыбом, и пятиться он перестал. Он вскинулся на дыбы, заревел так, что с ближних елок посыпался снег, и рванул вниз по оврагу. Меня швырнуло ему на холку, зубы клацнули, и елки по сторонам слились в одну черную полосу.

Волки на рев пошли быстрее. Кидаться они не спешили и обступали лыжника широким кругом, заходя с боков и сзади, сужая круг на глазах.

— Ату его! — заорал я, привстав у Миши на загривке. — Ату! Ату!

Мы подоспели, когда бегущим впереди волкам оставалось шагов пять. Он стоял посреди круга на своих лыжах, ружье у него в руках было переломлено, и перезарядить его он уже не успевал. Он бросил ружье в снег, сунул руку за пазуху маскхалата и вытащил пистолет.

На меня он не посмотрел ни разу. Капюшон у него сполз на затылок, лицо в темноте белело пятном, а ствол он приставил к собственному виску.

Я набрал воздуху, чтобы крикнуть волкам «Фу!», и не успел.

Дальше все происходило словно в замедленной съемке. Пистолет у виска. Синица, комком упавшая из темноты ему на запястье, растопырив крылья и когти. Выстрел, ушедший вверх, в елки. Волки, кинувшиеся на него разом, со всех сторон. Хрустнувшая гортань. С влажным и мерзким звуком брызнувшая на снег кровь, черная в темноте, и крик, что оборвался, едва начавшись.

Когда стая отошла от того, что осталось, по лыжне растекалось черное пятно.

Жалко его мне не было ни капли. Человек привез в лес сани, чтобы увезти на них своего же, и вместо этого всадил ему пулю в грудь, а потом стрелял в меня. Досадно было только, что и этого можно было бы допросить, кто его сюда прислал и кто велел стрелять. Но допрашивать там было уже некого. Ну и хер с ним.

Взъерошенная синица села мне на колено и встряхнулась.

— Я его клюнула! — затараторила она. — Я его прямо в лапу! Сало будет?

— Получишь, — сказал я и выдохнул. — Целый кусок.

— Это тебе за Младшего, — рыкнул один из стаи на потроха, после чего сиганул в кусты.

Волки расходились по краям оврага, двое уволокли тело павшего сородича, а один, крупнее прочих, подошел ко мне шагов на пять и сел на снег. Черная шерсть на нем переливалась, как живая смола, свет от снега в ней тонул, и только глаза горели рыжим.

— Слово держим, егерь, — сказал он хрипло. — Звал ты. Мы пришли.

— Спасибо, — сказал я ему. — Вожаку поклон передайте.

Обратно мы шли по лыжне шагом.

Наира услышала нас издалека и окликнула из-за саней, а винтовку опустила, только когда разглядела Мишу. Громов сидел в снегу возле лаборанта в одном пиджаке. И что меня удивляло больше всего — даже не дрожал. Что ж вы за человек-то, Виктор Андреевич? И не роятся ли в вашей седой голове такие же мысли обо мне?