Я зашел к Лариэль. Она стояла у стола, заставленного склянками, и при виде меня сразу просияла.

— О, привет, Егор!

Она подошла и обняла меня, коротко и крепко; волосы коснулись моего лица, обдав запахом трав и спирта.

— Привет, — ответил я, обняв ее в ответ, — Как дела?

— В рабочем порядке, — ответила она.

— А как тот эльф, которому ты давала отвар?

Лариэль заметно оживилась, и в глазах у нее зажегся огонек. Было видно, что ей очень нравится говорить о своей работе, а еще больше — об успехах. Как минимум это подтверждало факт, что ей нравится заниматься своим делом, а это многого стоит. Заинтересованный и компетентный сотрудник куда лучше, чем компетентный и не заинтересованный, и куда важнее незаинтересованного и некомпетентного, но с раздутым самомнением.

— Лучше, чем я ожидала. В сочетании с лечением вытяжки из трав и правда дают очень хороший результат. Они поддерживают иммунитет, а эльфийский организм вообще лучше принимает природные средства. Поэтому те, кто пьет отвары вместе с лекарствами, восстанавливаются заметно быстрее.

Она замолчала и потерла переносицу. Под глазами у нее залегли тени, которых в прошлый раз я не видел.

— Работы еще очень много. Да и сыворотка у меня заканчивается. Трав мало, а некоторые найти будет трудно, многие будут только весной. Но я стараюсь сделать все что могу.

— Если понадобится помощь, обращайся. Чем смогу, помогу, — постарался я ее поддержать.

— Спасибо, — искренне улыбнулась она. — И еще раз спасибо за все, что ты сделал. Особенно за пожар.

— Да брось ты, сказал я. — Одного раза хватило.

Лариэль улыбнулась, а потом вдруг спросила, глядя мне прямо в глаза.

— А что ты делаешь сегодня вечером?

Я на секунду оторопел, но виду не подал, только бровь у меня сама собой дернулась вверх.

Первой мне в голову пришла Наира. В прошлый раз, когда я всего-навсего пошел с Лариэль в лес за травами, Наира надулась, хлопнула дверью и уехала к себе, и помирились мы только после пожара, когда она сама пришла извиняться. Что она скажет, если узнает, что Лариэль зовет меня куда-то вечером, я представлял себе очень живо, и уши у Наиры в этой картине краснели вовсе не от смущения.

— Ничего особенного. Собирался заняться своей работой.

Я посмотрел на нее.

— А что?

Лариэль хитро улыбнулась.

Олени, вопреки распространенному мнению, думают много. Просто делают они это медленно и основательно, пережевывая каждую мысль по нескольку раз, как жвачку, и потому со стороны кажется, что олень стоит посреди поляны и ни о чем не думает вовсе. Рурк в этот день думал так усердно, что дважды прошел мимо собственной тропы и заметил это, только уткнувшись рогами в молодую ель.

Мысль, которая не давала ему покоя, была о человеке Егоре.

В прошлый раз, у бассейна, двуногий показался Рурку самым обыкновенным. Пахло от него железом, дымом и порохом. Рурк тогда держался настороже, потому что за долгую жизнь видел от них всякое, и хорошего в этом всяком было меньше, чем хотелось бы. Двуногий говорил с ними на зверином языке, и это было странно, но странного в мире полно, и олень, который удивляется всему подряд, до старости обычно не доживает.

Сегодня все вышло иначе.

Рурк почуял его задолго до встречи. Сперва он решил, что где-то в лесу объявился новый реликт, большой и старый, из тех, кому даже медведи уступают тропу. От этого присутствия по лесу расходилось что-то похожее на круги от камня, брошенного в воду, и звери, попадая в эти круги, переставали жевать, поднимали головы и прислушивались. Белки на ветках затихали. Сороки, которые обычно не затихают ни при каких обстоятельствах, и те сомкнули клювы. Рурк чувствовал это у себя в загривке и в основании рогов, и никак не мог понять, откуда оно идет и что оно такое.

Понял он только когда двуногий его окликнул. Рурк повернул голову, увидел человека Егора, и все встало на свои места, хотя легче от этого не стало.

Снаружи двуногий ничуть не изменился. Те же две ноги, та же меховая шкура, которую люди снимают и надевают по своему усмотрению, тот же медведь за спиной и та же странная доска, на которой двуногий катался над снегом, словно птица, хотя крыльев у него не было.

Изменилось то, что было внутри. Человек Егор стоял перед ним уверенней, тверже, и от него тянуло силой, которую Рурк, будь он двуногим и знай он подходящее слово, назвал бы вожаковатостью. Слова такого Рурк не знал, однако чувство было ясное. Перед ним стоял вожак, и вожак этот приходился вожаком всякому зверю в лесу, сколько бы у зверя ни было рогов и клыков.

Рурк, разумеется, не подал виду. Олени вообще очень хорошо умеют не подавать виду — это одно из немногих умений, в которых они превосходят людей. Он отвечал сдержанно, отговаривал двуногого идти в дальнюю чащу и держался так, будто человек Егор все еще чужак, которого лучше спровадить подобру-поздорову.

Все это было напускное. Рурк и сам не понимал, что с ним творится. Ему хотелось идти за этим человеком, и хотелось так сильно, что от этого чесались копыта. Если бы двуногий попросил его проводить их в дальнюю чащу, Рурк, пожалуй, нашел бы еще пару возражений. Но если бы двуногий приказал, Рурк бы пошел, и пошел бы молча, сам не зная почему. Мысль эта ему совсем не нравилась. Рурк прожил долгую жизнь и привык считать себя оленем самостоятельным.

Вторая мысль была еще хуже первой.

Откуда двуногий знает про кристалл?

Рурк соврал ему, глядя прямо в глаза, и соврал, надо сказать, хорошо, потому что оленья морда для вранья приспособлена куда лучше человеческой. Про кристалл он знал. Знал он и то, что ни один двуногий про этот камень не знал испокон веков. Даже ушастые двуногие, которые жили в здешних лесах так давно, что сами считали себя их частью, и те ни разу о нем не обмолвились.

Камень лежал в самых потаенных углах леса, куда звериные тропы не доходят, и стерегли его феи. А феи — народ со своими понятиями. Ни одна фея и близко не подпустит к кристаллу того, кого сама не сочтет достойным, и спорить с ними бесполезно, потому что, споров феи не ведут, они просто делают так, что спорщик больше не возвращается.

Что со всем этим делать, Рурк откровенно не знал. И потому он шел туда, куда не ходил уже много лет — к старому дубу, обладавшему голосом.

Старый дуб с голосом бывает один на весь лес. Он растет так долго, что успевает выслушать все, о чем шепчутся корни, и запомнить все, о чем шумят кроны, и потому знает о лесе больше, чем сам лес знает о себе. Звери ходят к нему редко. Отчасти из уважения, а отчасти потому, что советы старых дубов имеют свойство оказываться правильными, и звери, как и люди, не всегда этому радуются.

Чем дальше Рурк уходил, тем гуще становился лес. Ели здесь стояли плотно, сплетаясь лапами, и свет сквозь них пробивался все реже, пока не перестал пробиваться вовсе. Снег под копытами сделался рыхлым, ноги в нем вязли. В кустах что-то шуршало, по сторонам мелькали тени, слишком быстрые, чтобы их разглядеть, и слишком тихие, чтобы им доверять. Кто-то следил за ним из-под коряги, кто-то переступал с лапы на лапу за ближним стволом, и дважды над головой хрустнула ветка под чьим-то весом.

Рурка это нисколько не беспокоило. Он был реликтом, жил в этом лесу дольше, чем большинство здешних деревьев, и знал наперечет всех, кто мог шуршать в этих кустах. Тех, кого стоило бояться, среди них было мало. Связаться же с реликтовым оленем не решился бы никто. Тени, судя по всему, пришли к тому же выводу и держались на почтительном расстоянии.

Наконец ели расступились, и Рурк вышел на поляну.

Посреди нее стоял дуб. Был он огромный, такой огромный, что Рурку пришлось задрать голову, чтобы разглядеть, где у него кончается ствол и начинается крона. Чтобы обхватить его, понадобилось бы десять двуногих, взявшихся за руки, и то, пожалуй, не хватило бы. Кора на нем была толстая, в глубоких складках, поросшая мхом с северной стороны. Снег вокруг ствола лежал нетронутый.