Выворотень лежал на своем месте корнями к склону оврага, а справа торчала сосна с расщепом от молнии, черным изнутри. Яму за утро присыпало заново, и разгребали мы ее втроем. Наира отшвыривала лапник себе за спину, я сгребал снег рукавицей, а Лариэль опустилась с краю на колени и перебирала снег пальцами, слой за слоем. Из-под снега вновь пахнуло медовым духом, что я учуял утром, только теперь к нему примешалась кислинка подопревшего сена. Трава слиплась серыми комьями, стебли полегли один на другой, и ни одна жилка в них не светилась.

Вытянув один стебель, Лариэль переломила его у корня и поднесла к носу. Подышала над изломом, закрыв глаза, и вздохнула протяжно, со всхлипом. Потом взяла горсть и вздохнула снова, а когда вздох прозвучал и над третьей горстью, Наира закатила глаза к макушкам сосен и шумно выдохнула через нос. Я промолчал, потому что за каждую горсть этой травы Лариэль ползала со мной ночью по лесу и вздохи свои заработала честно.

Наира тем временем управлялась споро, по-своему. Травы она собирала с детства и в сушке понимала побольше моего, так что пучки у нее выходили ладные, перехваченные у корня жгутом из самой же травы. Однако Лариэль, глянув на третий такой пучок, охнула и забрала у нее мешок.

— Не вяжи, пожалуйста. Где жгут, там стебель пережат, и сок туда не дойдет.

— У нас в ярусах так сушат испокон веков, — вскинулась Наира. — Меня так учили, сколько себя помню.

— Сушат, да. А мне сушить не надо, мне сок живой нужен, для сыворотки.

Лариэль вытряхнула пучки на лапник и принялась распускать жгуты, по одному, негнущимися от холода пальцами. Наира открыла было рот, но я поймал ее взгляд и покачал головой, и рот она закрыла, хотя уши у нее заполыхали до самых кончиков.

Потом Лариэль расстегнула куртку, вытащила коврик и расстелила его на лапнике у края ямы. Тепла от старого коврика в пятнах реактивов шло с гулькин нос. Положив на него пучок, она замерла, держа над ним ладони домиком от снега, и не дышала. Я ждал вместе с ней и слушал, как с еловых лап капает в яму, и считал капли.

Через минуту на одном стебельке затеплилась крохотная белая звездочка, слабенькая, как уголек, который раздули под пеплом. Я проморгался, решив, что мне мерещится от снежной ряби, однако рядом зажглась вторая, за ней третья, и скоро звездочками светился весь пучок.

— Живая, — выдохнула Лариэль, и голос у нее сорвался.

Теперь она клала на коврик пучок за пучком и раскладывала их на две кучки, живые направо, мертвые налево. Мертвых было больше, а живых набиралось едва ли с треть, и над каждым засветившимся пучком у Лариэль разглаживалась складка между бровей. Наира сидела рядом на корточках и за весь день, кажется, впервые не проронила ни слова.

Под эту сортировку Лариэль и заговорила, все так же вздыхая между пучками.

— Мама говорила, что звездница растет там, где когда-то упало небо. Потому и светится, что в ней небо осталось.

Наира фыркнула, но беззлобно, скорее по привычке.

— Кто тебе такое наплел? У нас в верхних ярусах любая старуха скажет, что это Лесная Матерь плакала над мертвыми, и где слеза упала, там трава и светится.

— Мне мама. А ей ее бабка, которая эту траву руками собирала. А ваши старухи с ярусов, поди, век в лес не спускались.

— Зато помнят дольше твоей бабки раз в десять!

Чья память вернее, они препирались до самой последней кучки, и мне до их неба и до слез Лесной Матери было как до лампочки. Я паковал мешки, живые пучки отдельно, и прикидывал, что тащить все это мне.

Когда Лариэль выпрямилась и с тоской оглядела мертвую кучку, я подвинул к ней пустой мешок.

— Эту тоже заберем. Ты в своих склянках лучше меня разбираешься, вот сама и решишь, куда ее, хоть на компост.

Она посмотрела на меня, потом на кучку и кивнула, а Наира вдруг стянула с шеи шарф и сунула ей, глядя куда-то в сторону оврага.

— На, укутай свои живые, пока коврик греется. Травница.

Сказала она это уже совсем другим голосом, и Лариэль приняла шарф обеими руками.

Обратно мешки, понятно, достались мне. Живые я повесил на грудь поверх разгрузки, чтобы шли в тепле, а мертвые закинул за спину, и хоть весила трава немного, сырые стебли тянули плечи вниз не хуже патронного ящика. На полпути перед глазами всплыла строка.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляем! Пользователь 15-го уровня освоил смежную профессию «Носильщик». Опыт за переноску тяжестей не начисляется.]

— Ах ты ж язва, — пробормотал я, перехватывая лямку. — Подсказала бы лучше, кто траву спер.

[Пользователь, вас обрадовать или огорчить?]

— Огорчи для разнообразия.

[Мешки тяжелеют к концу пути. Такова система.]

Наира покосилась на меня, решив, видно, что я ругаюсь на мешки, и разубеждать ее я не стал.

У лабораторной палатки при виде нас вытянулся все тот же охранник в бушлате. Живые пучки Лариэль никому не доверила, сняла мешок у меня с груди сама, прижала к себе вместе с шарфом и унесла внутрь. Я стал стаскивать с плеч второй мешок, и тут из-за соседней палатки вынырнул лаборант лет пятидесяти в куртке медгородка, выбритый до синевы, со светлыми, тронутыми сединой волосами, расчесанными на аккуратный пробор, и сразу потянулся к моей лямке.

— Давайте помогу, тяжело ведь. Это звездница? Нашли, значит? Вот радость-то!

Мешок он подхватил ловко, а Лариэль, высунувшись из палатки, улыбнулась ему впервые за день.

— Спасибо, вы очень кстати. Несите сюда, на стол у входа, только не трясите.

Лаборант закивал, понес, и глаза у него все это время бегали, с мешка на меня, с меня на лес, откуда мы пришли, и обратно на мешок. Я списал это на усталость, в медгородке половина персонала третьи сутки спала урывками. Но мешок с травой, которую вор хотел погубить, я из виду не выпускал, пока он не поставил его на стол и не вышел из палатки, отряхивая ладони. Вежливый мужик, и на том спасибо.

Плечи, освобожденные от лямок, сладко ныли, и вместе с этой ломотой мне вспомнилось дело, которое я за всей этой кражей отложил. Лекарства от СоВы пришли уже давно и стояли у меня в бункере, в погребе, у потайной двери, за которой тоннель тянулся к руинам храма Лесной Матери, где я обычно и передавал товар контрабандистам. СоВа ждал расчета и напоминал о себе в шифрованном чате сообщениями, одно короче другого, а платить обещали эльфы. Ждать, пока они вспомнят сами, мне было некогда.

— Наира, двигаем в Резервации, к Даздраилу. Дело у меня к нему, а заодно спрошу, не видели ли его люди кого.

Ехать предстояло в дом ее несостоявшегося жениха, и нос она сморщила, но гравиборд из-под навеса вытащила первой.

Дом Даздраила стоял в верхнем ярусе, на вековом дереве, вокруг ствола которого вилась лестница с перилами, отполированными за века ладонями до темного блеска. У подножия Наира соскочила с гравиборда, сунула руки в карманы и задрала голову к галереям.

— Я туда не пойду. Тут подышу лучше. А ты иди.

Уговаривать ее я не стал. Чего ей стоило сюда приехать, я видел по капюшону, натянутому до самого носа, чтобы ни одна живая душа на галереях не разглядела ее ушей и лица.

Ступени под ногой прогибались посередине, вытоптанные до ямок, зато стража на площадках стояла новая, в плащах с иголочки. На стенах прихожей светлели пустые прямоугольники, где при старом Наместнике, видно, висела позолота, а свое новый лорд повесить не то не успел, не то не захотел, и это мне в нем, пожалуй, понравилось. Распорядитель, высокий эльф, вежливый до неприличия, проводил меня в зал, где Даздраил сидел над бумагами, а у дверей стояли еще двое стражников.

Ходить вокруг да около я не умею, да и времени не было. Что за товар у егеря для лорда, никого не касается, может, медвежья шкура к камину.

— Доброго дня и здравия вам, лорд. Товар уже у меня, как вы и просили. Осталось рассчитаться, и забирайте хоть сегодня.

Распорядитель за моей спиной и бровью не повел, зато Даздраил поднялся из-за стола одним плавным движением, и лицо у него сделалось такое, будто я при всех наступил ему на ногу.