— Господин дозорный желает осмотреть галерею, — сказал он распорядителю, и пальцы его сомкнулись на моем локте так, что сквозь рукав я почуял каждый ноготь.

Галереей оказался альков за резной перегородкой, где пахло воском и старым деревом. Даздраил задвинул за нами занавесь и только тогда разжал пальцы.

— Вы в своем уме? — прошипел он почти беззвучно, и дыхание его обожгло мне щеку. — Такие вещи вслух при огромном количестве ушей не обсуждают? У стен этого дома уши длиннее моих, господин Багрицкий.

— Простите уж, лорд. Я человек лесной, кружева плести не обучен. Да и к тому же, кому какое дело что я вам привез? Авось зимних грибом накопал.

— Тогда извольте обучиться. На Совете, когда вас с Громовым привели к лордам, мы условились ясно. Резервации платят за лекарства для нижних ярусов, а я не спрашиваю, какими тропами эти лекарства к вам приходят. И никто в этом доме не должен знать, что о ваших тропах мне известно.

Лица того контрабандиста я в бункере так и не разглядел, он сидел в капюшоне, отвернувшись в тень, пока я возился с его больным товарищем, а утром ушел первым. Голос его я узнал уже у медгородка, когда Даздраил после пожара отвел меня в сторонку, только побиться об заклад тогда не взялся бы. Теперь он шипел мне в самое ухо, и проверить я решил по-стариковски, на мелочи.

— Понял, понял, лорд. Вы мне лучше вот что скажите, Мишка мой, которого я тогда с вами отправил, хорошо хоть себя вел?

— Утром, — машинально поправил Даздраил. — Вы отправили нас утром, и…

Тут он осекся. В алькове стало так тихо, что слышно было, как за перегородкой распорядитель переминается с ноги на ногу. Лицо лорд удержал, ни одна жилка на нем не шевельнулась, зато длинные уши медленно наливались розовым от кончиков к основанию. Порода у них, видать, такая, подумал я, и никакие триста лет выучки ее не перешибут.

Даздраил шагнул ко мне вплотную, и шепот его стал ледяным.

— Если хоть одна живая душа узнает, где я провел ту ночь, я убью вас, Багрицкий. Лично. И сочту это долгом чести.

Господь милосердный, ну как сынок попался, честное слово. Учиться вам, длинноухие и учиться.

— Не дрейфьте, вашбродь, мне оно не с руки.

Даздраил поперхнулся воздухом, кадык у него дернулся раз и другой, прежде чем он сумел проглотить и мое словечко, и собственную гордость.

— Деньги, — напомнил я. — Сегодня.

— Перевод такой суммы в один день оставит след, — он поправил манжету, глядя мимо меня. — Совету довольно малейшего повода, чтобы начать, извините, бухтеть на меня и пытаться сдвинуть после недавнего назначения. Дайте мне неделю, и я проведу его так, что ни один лорд не придерется.

— Неделя у вас, может, и есть. А я утром шел через ваш нижний квартал, лорд, и там из каждого второго окна кашляют. Им ваша неделя боком выйдет.

За занавесью ждал распорядитель, и лорд долго смотрел туда, а пальцы его сжимали манжету все крепче, пока ткань не скрипнула.

— Хорошо, — процедил он наконец. — Через Совет я эти деньги не поведу. За товаром к руинам наши люди придут и так, деньги будут при них, из рук в руки, без всяких бумаг. Нынче же ночью.

Кто такие «наши люди», я спрашивать не стал, сам встречал их у руин, и большего мне от лорда было не нужно.

— И еще одно, — сказал я, когда он уже взялся за край занавеси. — Ночью у вас в нижнем квартале, у колодца, никого чужого не видели? След, за которым я шел, там и пропал.

— Ночью в нижнем квартале был переполох, пекарь гонял воришку, мальчишку с буханкой, и стража сбежалась на крик, — Даздраил помолчал. — Но один из моих людей видел у колодца кого-то в нашем плаще. Когда тот нагнулся к срубу, капюшон съехал, и стражник разглядел светлые волосы и короткие уши, а под плащом куртку вашего медгородка. Человека, господин Багрицкий. Лица в темноте не разглядел, а пока бежал, того и след простыл.

У меня под ребрами коротко стукнуло, и я кивнул.

— Когда этого вора поймают, — добавил Даздраил, — я прошу, чтобы его судили здесь, в Резервациях. Он украл лекарство, которое варили для моего народа, устроил саботаж с поджогом и ходил по нашей земле в нашем плаще. Попадись он кому на глаза, виноватым назвали бы эльфа.

Я ничего ему не ответил. Ольга Владимировна такого подарка эльфам не сделает ни за какие коврижки, и обещать за нее я не собирался.

— Поживем — увидим, вашбродь. На сим, извольте откланятся.

— Изволяю, — махнул он рукой.

— Как самочувствие, кстати? — спросил я невзначай, когда мы вышли из алькова, поскольку хрипел лорд значительно меньше, да и выглядел лучше.

— Бывало и лучше, но уже не жалуюсь, — ответил лорд. — Иллиандр, проводите господина к выходу.

Помощник кивнул, после чего учтиво показал мне рукой куда следует двигаться, хотя я и так уже знал.

Спускался я по лестнице медленно, держась за перила, и думал о том, что светловолосых в лагере хватало, и с ходу я насчитал четверых, от поварихи до русобородого фельдшера. Пятым, сам собой, всплыл давешний услужливый лаборант с проседью в светлых волосах и бегающими глазами. На ступеньке я остановился и постоял, вспоминая, как он подхватил у меня мешок и спросил, нашли ли, значит, звездницу. Вор мог быть любым из пятерых, однако у меня на затылке зашевелились волосы, и вниз я пошел уже быстрее.

— Надо подумать.

Голос старого дуба поднялся из корней, и Рурк почуял его скорее копытами, чем ушами, глухой гул, от которого с нижних ветвей осыпалась снежная пыль. Вопрос свой олень задал третьего дня, и все эти дни дуб молчал, а Рурк ночевал у его корней. Вопрос был простой, можно ли вести двуногого егеря к камню.

Двуногий сам приходил к Рурку, говорил с ним на зверином языке так чисто, что у оленя поначалу шерсть встала на загривке, и спрашивал про камень. Рурк тогда рассказал ему про одичавших зверей и обещал порасспросить соседей, а про самое главное промолчал. Дорогу он знал, но лес этот был старше его рогов и старше его прадеда, и решать за лес олень не брался.

Думал дуб долго.

Рурк переминался с ноги на ногу, разрывая копытом снег до черной прелой листвы. Бычья половина его натуры требовала ответа сейчас же, кровь стучала в шее под тяжелыми рогами, и олень то и дело встряхивал ими, отчего хрустели ветки ближнего куста. Но почтение, доставшееся от оленьей родни, удерживало его на месте и заставляло пригибать голову всякий раз, когда в кроне над ним что-нибудь скрипело.

На нижнем суку сидела сойка и скучала. Перья она уже почистила, желудь в трещине коры проверила и теперь косилась то на оленя, то на ствол и прикидывала, не пора ли поискать собеседников поразговорчивее, потому что эти двое молчали уже так долго, что у нее от тоски зачесалось под клювом.

Дуб тем временем перебирал мысли, что текли по самым молодым кольцам древа, и было в них неспокойно, потому что по корням все чаще приходила горечь с той стороны, где лежал камень, и вода в земле год от года становилась тяжелее.

— Чую, можно, — сказал наконец дуб.

Рурк выдохнул так шумно, что сойка сорвалась с ветки и с недовольным треском перелетела повыше.

Двуногого этого дуб ни разу не видел, зато слышал давно. Лес шептал о нем по корням, и шептал по-хорошему, лес его принял, а такое на памяти дуба случалось с людьми редко. Внутри двуногого до поры спал зверь, крупный и старый, а в следах его, если вслушаться, звучала песня, чужая этому лесу и, может статься, любому лесу на свете. Ни про зверя, ни про песню дуб Рурку говорить не стал.

— Смотри, — велел он, и ветви над оленем сомкнулись.

Снег, ствол и сойка пропали разом, и перед глазами у Рурка распахнулось черное небо, все в звездах, каких он не видел ни в одну зимнюю ночь. Там, в вышине, куда не залетает ни одна птица, билось что-то огромное. С кем оно билось, Рурк не разобрал, видел только вспышки, от которых звезды гасли и разгорались снова, и чуял запах, незнакомый ни одному зверю на земле, от него жгло в ноздрях. Потом от неба отломился огонь и пошел вниз, разрастаясь, пока не заслонил собой половину мира.