В принципе, мне не жалко, но при этом совершенно нет времени. С тех пор как я снова очутился в столице, меня закрутило в такой круговорот событий, что иной раз и не продохнуть. Встречи и инспекции сменялись заседаниями и совещаниями, так что времени иной раз не оставалось даже на сон, что уж тут говорить о светской жизни.

Даже в театре был всего раз, да и то, потому что Мишка вытащил. Но стоило публике увидеть меня в ложе, как все: от разночинцев и мелких чиновников в галерке до их сиятельств и превосходительств в партере, — вдруг встали и начали аплодировать, как будто это я сейчас исполню арию Риголетто, причем вприсядку.

— Давно получили? — поинтересовался я у камердинера, перебирая визитные карточки посетителей.

— Только что-с!

— Много народу приходит…

— Чрезвычайно много-с. Но всем говорим, что ваше императорское высочество отбыли по делам.

— Хорошо. Распорядись приготовить мундир.

— И экипаж?

— Само собой, — хмыкнул я.

Вообще, от Мраморного дворца до Михайловского расстояние едва ли полторы версты. Двадцать минут прогулочным шагом. Но великие князья у нас пешком не ходят.

Елена Павловна встретила меня на лестнице и, глядя на нее, я не мог не восхищаться этой женщиной. Она была прекрасно воспитана и образована, но в мужья ей достался мой августейший дядя, вполне заслуженно считавшийся тупым солдафоном и самодуром даже в Николаевскую эпоху, когда подобное было нормой.

Однако Вюртембергская принцесса оставалась мила, приветлива и в какой-то момент смогла если не воспитать его, то хотя бы приручить. В браке с Михаилом Павловичем у них родилось пять дочерей, но в настоящий момент была жива только одна — Екатерина Михайловна, вышедшая замуж за герцога Георга Мекленбургского. Довольно заурядного германского князька на русской службе.

В общем, жизнь ее в России трудно назвать радужной, но тем не менее великая княгиня сумела понять и полюбить свою новую родину, став более русской, чем многие принадлежавшие к нашей нации по праву рождения. Она много занималась благотворительностью, принимала у себя деятелей культуры, ученых, помогла открыть училища и консерватории, больницы и богоугодные заведения. Во время войны выступила одной из основательниц Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, ухаживавших за нашими ранеными. Но вместе с тем она оставалась дамой светской, умевшей давать шикарные балы и приемы, попасть на которые считалось большой удачей и честью.

— Ну, наконец-то, — мягко улыбнулась она. — А я уж думала, ты совсем забыл про мое приглашение.

— Простите, тетушка, но это невозможно!

— Однако ты не торопился.

— Увы. Люди нашего круга не всегда могут принадлежать себе. Впрочем, вам ли об этом не знать?

— Ну хорошо. Пойдем, покажу тебе своих гостей. Большинство из них ты, вероятно, знаешь, но есть пара новых лиц. Вот, например господин Ван Визинген — судовладелец из Голландии, думаю, тебе будет интересно с ним пообщаться.

— Увы, тетушка, но я так не думаю. Этот господин хоть и находится в родстве с учредителем Амстердамской пароходной компании, но на самом деле большой мошенник.

— Ты не слишком суров к нему?

— Нисколько. Он уже пытался продать РОПиТу несколько старых пароходов по завышенной цене, а когда не срослось, предложил фрахт до Панамы. Причем за такие деньги….

— Значит это правда, и ты будешь перевозить войска на Дальний Восток, — задумалась великая княгиня, проигнорировав намеки на моральные качества ее гостя.

— Это уже почти не секрет.

— Но тебе все равно понадобятся новые суда?

— Но не здесь.

— Прости, я тебя не понимаю.

— Все просто, тетушка. В Америке, в особенности на ее Западном побережье бушует кризис. Многие судовладельцы разорились, и РАК действительно приобрело несколько пароходов, причем за весьма умеренную цену. Но в Европе точно такие же корабли стоят в два, а то и в три раза дороже. Поэтому здесь лучше обойтись фрахтом.

— Ладно, я в этом все равно ничего не понимаю, — улыбка великой княгини стала еще любезнее. — Но теперь даже не знаю, кого тебе еще показать…

— Скажите лучше, кто этот юноша бледный со взором горящим? — процитировал я еще не родившегося Брюсова, показав глазами на немного нескладного молодого человека с большой копной непокорных волос и довольно-таки выразительным носом.

— Ах это… Антоша Рубинштейн, просто замечательный пианист. Он совсем недавно вернулся из Вены и будет сегодня играть.

— Еврей?

— Его отец принял православие еще двадцать лет назад. Поэтому, пожалуйста, не надо делать такое лицо. Вот увидишь, этот юноша, как ты изволил выразиться, с «горящим взглядом», очень талантлив. А тебе нельзя быть таким антисемитом…

— С чего вы взяли, что я как-то особенно не люблю евреев?

— А разве нет?

— Конечно! Я вообще никого не люблю, ни англичан, ни французов, ни китайцев, а потому не вижу повода делать исключений и для народа Израилева. Но если ваш гость и впрямь так хорош, то с удовольствием его послушаю…

— Вот несносный мальчишка! — засмеялась Елена Павловна и шутливо стукнула меня веером, после чего продолжила знакомить со своими гостями, среди которых хватало и юных дарований, и вполне оформившихся талантов.

Но вот одного человека я встретить точно не ожидал. Князь Горчаков стоял в окружении нескольких молодых и не очень людей, с которыми он обсуждал какие-то политические вопросы. И тут я понял, что, перебирая перед поездкой к тете визитные карточки гостей, я подсознательно искал среди них оставленную нашим министром. В то время как тот заходил совсем с другой стороны…

— Прости, Костя, — вздохнула Елена Павловна. — Но тебе просто необходимо встретиться и поговорить с Александром Михайловичем. Так больше не может продолжаться… ваша размолвка не принесет никому пользы!

— Ваше высочество, — довольно дерзко обратился ко мне один из собеседников министра. — Не будет ли вам угодно высказать свое мнение по поводу грядущего объединения Италии?

— Нет.

— Что, простите? — растерялся молодой человек. — Но как это…

— Да вот так. Любое политическое событие интересует меня лишь с точки зрения выгод нашего отечества. Ты можешь назвать хоть какой-нибудь плюс от такого объединения?

— Разумеется! Объединение народа в единое государство принесет несомненную пользу…

— Ты итальянец?

— Нет, но какое это имеет значение?

— Самое прямое. Я спрашивал о конкретных выгодах для России, а не эфемерной пользе для жителей Апеннинского полуострова.

— И в чем же, по-вашему, вред от такого объединения?

— Пытаешься сменить тему? — усмехнулся я. — Впрочем, отвечу. В минувшей войне Неаполь придерживался нейтралитета и категорически отказал в стоянке для эскадр наших противников. Сардинцы, напротив, не только всячески поддерживали враждебные действия, но даже послали против нас свои войска. Которые лишь по счастливой случайности не смогли вступить в бой и начать убивать наших солдат. Поэтому я снова задам вопрос, какая польза для России в том, что враждебно относящаяся к нам Савойская династия получит власть над всей Италией?

— Так вы поэтому поддержали короля Франциска и способствовали гибели Гарибальди? Чтобы отомстить⁈

— Нет. Мы поддержали законное правительство Неаполя, потому что своими глазами видели погром, устроенный краснорубашечниками. Как они грабили, убивали и насиловали во имя этого самого «грядущего объединения». В таких условиях взять под защиту мирное население — долг каждого военного. Впрочем, в твоих словах тоже есть доля истины. Поддерживать друзей и отвечать на удары врагов, это ведь правильная политика. Нет так ли, Александр Михайлович?

— Несомненно, — сдержанно ответил министр.

— А уж когда в спину пытаются ударить бывшие друзья…. Как это назвать?

— Господа, — поспешила вмешаться великая княгиня. — Давайте пройдем в музыкальный зал. Антон Григорьевич любезно согласился сыграть для нас.

Надо сказать, что насчет Рубинштейна она нисколько не покривила душой. Так уж случилось, что в наследство от Кости мне достались не только титул с положением генерал-адмирала, но и музыкальный слух с безупречным вкусом. Поэтому я сумел не только оценить игру молодого дарования, но также понять, почему тетушка так с ним носится. Тем не менее мне следовало закончить с Горчаковым, так что пришлось воспользоваться музыкальной паузой…