Пришлось собрать внеочередное заседание Верховного императорского совета, впервые за множество лет, если не веков, проходившее в столь нервной обстановке. Входившие в его состав маньчжурские, ханьские и монгольские аристократы настолько забыли о приличиях, что едва не передрались в полнейшей тишине зала заседаний [1]. Яростно выписывая тексты своих речей на тончайшей рисовой бумаге, так что драгоценная тушь разлеталась брызгами из-под кисточек, пачкая роскошные одежды сиятельных господ и окружавшее их великолепное убранство зала, они через слуг передавали их друг другу, после чего обменивались враждебными взглядами и шептали про себя проклятия.

Как и следовало ожидать, выработать сколько-нибудь приемлемое решение у них так и не получилось. Выполнить чудовищные требования Белого Тигра Запада казалось немыслимым. Но и противостоять его наглым притязаниям было нечем. Оставалось только доложить о нем Сыну Неба, а вот этого как раз никто и не хотел.

Когда же высокое собрание окончательно зашло в тупик, одному мелкому чиновнику Лифаньюаня [2] по имени Cучжан, непонятно как вообще допущенному в святая святых, пришла в голову «блестящая» мысль. А что если посланные на переговоры с князем русских варваров чиновники просто не так его поняли? И тот на самом деле вовсе не требует от императора Поднебесной отказаться от своих наследственных владений, а добивается всего лишь, ну, скажем, чести посетить Запретный дворец. Что тоже, разумеется, беспредельная наглость, но все же не так ужасно.

— Но как нам понять, что ему нужно? — нарушил всеобщее молчание дасюэши [3] Юйчен, старый и больной, но обладающий огромной властью и фактически возглавляющий правительство канцлер империи, носивший помимо всего прочего титул Великого секретаря Зала Литературного таланта. — Послать новое посольство?

Тихий голос почтенного старца прогремел в тишине зала подобно грому.

— Может быть, стоит прочитать документ, составленный на их языке? — робко предположил Сучжан.

В принципе, предложение показалось не лишенным смысла, беда лишь в том, что читать по-русски никто из членов совета не умел. И тогда тот же сановник вспомнил, что в Пекине есть Православная духовная миссия, руководит которой ученый мудрец с совершенно непроизносимым именем — Палладий. А уж он-то, будучи русским, наверняка может понять, что нужно его соотечественнику.

Надо сказать, что главной целью единственной на тот момент постоянной европейской миссии в Пекине, помимо изучения языков и великой культуры Срединной Империи Чжунго [4], было духовное окормление так называемых «албазинцев» — потомков попавших еще в XVII веке в плен к маньчжурам казаков, согласившихся служить в личной охране императора. Для них создали отдельную Русскую сотню в составе «Жёлтого знамени с каймой». Несмотря на то, что за прошедшие два века женившиеся на китаянках и маньчжурках албазинцы практически совершенно ассимилировались, внешне став неотличимы от местных, и позабыли русский язык, их потомки упорно продолжали держаться православия. Чем, собственно говоря, и воспользовались в России, учредив в Пекине постоянную церковную миссию.

Сам же преподобный Палладий, в миру Петр Иванович Кафаров, помимо своих прямых обязанностей, усердно изучал страну пребывания, ее язык, нравы и обычаи, став со временем одним из крупнейших российских синологов. Получив вызов в совет, ошеломленный и даже немного испуганный свалившейся на него «честью» архимандрит немедленно отправился в дорогу.

Никогда прежде не бывав не только в столь высоком учреждении, но и вообще в зданиях, занятых правительством, преподобный с интересом знакомился с окружающей обстановкой и принятыми правилами, гадая про себя, сможет ли поведать миру об этих знаниях или его казнят прямо здесь, чтобы отплатить русским за нанесенные империи Цин унижения?

К счастью, встретили его не палачи, а чиновники. Одного из них — пристава Сучжана — Палладий уже знал, а вот второго — почтенного старца по имени Юйчэн из знатного маньчжурского рода Тунгия Хала видел впервые.

— Ты ведь русский? — зачем-то спросил Сучжан.

— Да, господин.

— Но при этом хорошо знаешь наш язык?

— Надеюсь, что так.

— Возьми эти документы и тщательно их сравни. Нет ли какой ошибки при переводе? И будь острожен, это очень важно!

Что ж, работа была знакомой. Чиновники Лифаньюаня и раньше привлекали преподобного для перевода различных документов и даже правительственной переписки. Тем не менее, отец Палладий тщательнейшим образом ознакомился с обеими версиями, после чего вынес свой вердикт.

— Если почтенным господам интересно мое мнение, должен сказать, что перевод выполнен несколько небрежно. Однако смысл требований великого князя Константина передан достаточно точно.

— Ты уверен? — грозно выпучил глаза пристав.

— Да, господин.

— Так значит, Белый Тигр Запада действительно собирается отнять у нас эти земли? — впервые заговорил со священником Юйчэн.

— Простите, почтенные господа, но я всего лишь смиренный служитель Господа, — развел руками Палладий. — Мне неведомы мысли такого высокопоставленного человека, как великий князь Константин.

— Действительно ли он родственник вашего императора?

— Конечно. Он второй по старшинству сын почившего государя Николая Павловича и младший брат нынешнего Русского Самодержца. Также он официально назначен регентом при малолетнем цесаревиче-наследнике престола на случай внезапной кончины императора Александра Николаевича.

— Но при этом он лично водит своих солдат в бой?

— Константин Николаевич — великий воитель. На его счету множество побед.

— С кем он воевал ранее?

— С англичанами и французами.

— С теми, кто сейчас осаждает Кантон?

— Совершенно верно.

Некоторое время сановник раздумывал, по-старчески шевеля губами, после чего коротко кивнул Сучжану и удалился.

— Ты можешь идти, — велел священнику пристав. — Однако будь готов к новому вызову. Возможно, ты нам еще понадобишься.

Пока китайские власти решали, как именно ответить на мой ультиматум, мы были заняты уже привычным, но от этого не менее приятным делом — вывозом трофеев. Проведенная буквально на следующий день после взятия Дагу тщательная инвентаризация показала, что я и мои офицеры несколько переоценили архаичность китайской артиллерии. Несмотря на то, что на батареях и впрямь стояли откровенные раритеты, у цинской армии имелись и более современные орудия. Просто, как это часто бывало, их не успели вовремя установить.

В общем и целом, на складах нашлось полтора десятка вполне приличных пушек, что вкупе с захваченными непосредственно на батареях позволяло с лихвой закрыть практически все имеющиеся у нас потребности в артиллерии и боеприпасах.

Впрочем, этим наша добыча не исчерпывалась. Детально обследовавший склады в Тяньцзине Беклемишев вскоре выяснил, что китайцы буквально за пару недель до нашего появления закончили завозить на них зерно нового урожая и теперь в нашем распоряжении имеется никак не менее двухсот тысяч даней риса, столько же проса и чумизы, а также соли.

— Сколько? — переспросил я, мало что поняв из доклада сияющего как золотой империал жандарма.

— Дань, ваше высочество, это примерно пять с половиной пудов.

— Иными словами, только риса порядка 18 тысяч тонн?

— Совершенно справедливо. Или больше миллиона пудов.

— А если деньгами?

— Цена одного даня риса колеблется в течение года от 0,6 до двух с половиной лянов. Серебряный лян, в свою очередь, нынче идет за полтора серебряных рубля. Таким образом, только рис будет стоить никак не менее 300 тысяч серебром. Но скорее всего, много больше!

— И почему же?