Я вежливо кивнул и направился к главному входу. Завидев меня, толпа абитуриентов торопливо расступилась, застывая в глубоких реверансах и поклонах. Стоило мне миновать их, как за спиной дружным роем взвились шепотки: «Вы видели? Сам король!», «Я сейчас упаду, Его Величество лично будет на отборе!», «О Великий Дракон, только бы не опозориться…», «Боги, какой же он красивый!». Последняя фраза заставила мои губы дрогнуть в едва заметной улыбке.

В кабинете, где заседала приемная комиссия, уже собрались деканы: Бытового, Артефакторики, Стихийного, Целительского, Политического и Боевого факультетов.

Я ответил коротким кивком на глубокие поклоны вставших из-за стола магистров, после чего подошел к главе Боевого крыла и крепко пожал ему руку. Мы с Маркусом Реем были близки — в какой-то мере он стал мне вторым отцом. Военная выправка, светлые цепкие глаза, короткий ежик почти белых волос и рваный шрам, пересекающий левую щеку — в нем сразу угадывался бывалый боевой генерал высокого чина. Этот ящер наводил ужас на первокурсников, однако старшекурсники искренне его уважали. За напускной суровостью скрывался мудрый и справедливый наставник, способный вовремя поддержать, похвалить за успехи и доходчиво разобрать ошибки.

Заняв место по правую руку от ректора, я пододвинул к себе первые папки и приготовился к долгому марафону. Отбор был рассчитан на три дня. В первый оценивали обычных людей, лишенных искры, — их распределяли на Лекарское, Математическое, Биологическое, Педагогическое и Социологическое направления. На вторые сутки к процессу подключалось руководство факультета Политики и Международных отношений: в этот поток тоже шли немаги, но исключительно из высшего сословия. Попасть туда могли лишь отпрыски знати, получившие безупречное базовое образование. Третий же день целиком посвящался одаренным магам и молодым драконам, и тут Политический факультет заседал уже наравне с боевиками и стихийниками.

С каждым новым кандидатом скрывать нарастающую нервозность становилось все труднее. Я то и дело ерзал на обитом бархатом стуле, раздраженно поправлял манжеты рубашки, крутил пуговицы камзола и с жадным предвкушением косился на тающую стопку личных дел.

Абитуриентов оставались единицы, паузы между их вызовами мучительно затягивались, а гул в коридоре за дверью постепенно сходил на нет. Под конец, потеряв остатки терпения, я поднялся со своего места и подошел к окну, уставившись во внутренний двор.

Сердце уже готово было вырваться из грудной клетки. Дыхание сбилось. Я невидящим взором водил по хмурящемуся серому небу, по огромным теплицам, раскинувшимся на заднем дворе, по небольшим хозяйственным постройкам…

Да что же со мной такое?!

Внезапно бешеный ритм в груди оборвался, и сердце резко замедлилось.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук…

Ручка двери негромко щелкнула, старые петли едва слышно скрипнули. Я с трудом сглотнул ставшую вязкой слюну.

– Можно?

Нежный, чистый голос коснулся слуха. Я резко обернулся — и мгновенно утонул в больших карих глазах с серыми крапинками…

Глава 2. Ливианна.

Я собирала в потрепанный чемодан свои скромные пожитки. Второе сменное платье, серый плащ (который даже осенью не особо-то спасал от сырости), поношенные ботинки, плотные чулки, ночную сорочку и комплект нижнего белья.

– Не могу поверить, что ты уезжаешь! Я буду так скучать, – утирая слезы, сокрушалась Холли. – Обещай, что мы обязательно встретимся! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Я крепко обняла подругу, ласково поглаживая ее по белоснежным волосам.

– Да тебе самой тут недолго осталось, трусиха. Вот вырвешься на волю, приедешь ко мне в столицу, и будем видеться хоть каждый день! Тем более уезжаю я только завтра, – я мягко взяла ее за плечи, заглянула в заплаканное лицо и заговорщически прошептала: – А давай сегодня вообще спать не будем? У меня припрятано печенье, стащила с кухни во время последнего дежурства.

Холли мгновенно просияла. Она была всего на полгода младше меня, но в приюте для девочек Святой Серафимы Верди действовало жесткое правило: через неделю после совершеннолетия каждая воспитанница обязана покинуть эти стены, если не пожелает остаться в качестве прислуги или помощницы. Я связывать свою жизнь с этим местом больше не хотела.

Будь директором по-прежнему Клара Тортон, я бы, наверное, согласилась остаться здесь даже если бы меня выпроваживали отсюда грязными тряпками. Мисс Клара заменила нам всем мать. Она отличалась удивительной добротой, внутренним светом и всю себя без остатка отдавала приюту. При ней мы всегда радовались сытной еде, хорошим учителям, веселым праздникам и справной одежде. Конечно, мы не роскошествовали, но если у кого-то протирался ботинок или рвался подол, замена находилась мгновенно. Мы звали ее исключительно «мамой Кларой» и никак иначе.

Но два года назад наместник, правящий на землях Альтамара, решил отправить пожилую женщину на почетный покой. Сейчас она жила в крошечном домике у Южного моря, и сил добираться до нас у нее уже не было. Герцогство огромное: наш приют находился на одной его окраине, ближе к столице, а мама Клара — на противоположной.

На смену ей пришла госпожа Гертруда — чопорная, холодная дама, от чьего правления некогда светлый приют быстро пришел в упадок.

Теперь мы зашивали чулки до такого состояния, что вместо мягкой ткани на пятках оставались лишь жесткие корки из грубых нитей. На завтрак, обед и ужин нам подавали склизкую серую кашу, изредка разбавляемую так называемым гуляшом. Впрочем, назвать нормальной едой мутную жижу, где среди серо-коричневой воды плавала пара ошметков жесткого мяса, не повернулся бы язык. Да и эти скудные кусочки доставались лишь редким счастливицам, остальные же довольствовались безвкусной похлебкой.

Сама же госпожа Гертруда с каждым месяцем расцветала все ярче. То обновит туфли, то накрасит губы новой вызывающе-красной помадой, то на ее пухлом пальце блеснет очередное золотое колечко…

Словом, о сытных обедах, приличных вещах и качественном образовании нам пришлось забыть.

Прежде воспитанницы нашего дома часто устраивались гувернантками в семьи обедневших дворян, компаньонками к молодым леди или нянями к детям зажиточных купцов. Старшие девочки еще успели получить уроки этикета, географии, культурологии и музыки. У младших же, не заставших золотые времена мамы Клары, не оставалось ни единого шанса занять хоть сколько-нибудь достойное место в обществе.

Это повергало нас в отчаяние. Некогда передовой и один из самых крупных приютов Валледора превращался в собственную блеклую тень.

Неудивительно, что каждая из нас мечтала вырваться отсюда при первой же возможности.

Я искренне надеялась, что Холли сумеет перебраться в столицу, едва ей исполнится восемнадцать. Конечно, она могла бы отыскать работу и в провинции, но мне отчаянно не хотелось расставаться с ней навстречу неизвестности.

У меня самой, к счастью, имелся весомый козырь — призрачный, но все же шанс поступить в Королевскую академию. Дар проснулся во мне еще в детстве. Тогда мама Клара строго-настрого велела мне учиться управлять им. Она даже умудрялась тайно нанимать для меня практикующего мага, оплачивая его редкие визиты из собственного скромного жалованья. У остальных приютских девочек искры не было.

Мама Клара перед отъездом обещала, что поможет мне скопить на дорогу до столицы. Вообще-то всем выпускницам по закону полагалось подъемное пособие — десять серебряных монет, на которые можно было скромно прожить первый месяц, пока не найдется работа. Но под руководством новой директрисы эти средства таяли еще на подходе к приюту.

Гертруда, едва услышав о моем намерении отправиться в Вельгор, нацепила наигранно-сочувственную маску.

– Ливианна, девочка моя, ты же взрослая и сама все понимаешь. Казна урезает субсидии, на нужды приюта выделяют крохи. Я бы и рада помочь, но у меня у самой карманы пусты. Мне ведь тоже нужно что-то есть, едва свожу концы с концами на это копеечное жалованье, – причитала она, без зазрения совести ослепляя меня солнечным зайчиком, который упрямо отражался от крупного камня на ее новом кольце.