– От обоих. Глеб хотел отвезти меня, но я не позволила даже выйти следом.

– Хорошо. Переходить из спальни одного брата прямо в квартиру другого эффектно только в рекламном ролике. В реальной жизни через неделю ты не поняла бы, кого выбрала, а от кого просто сбежала.

Телефон вибрирует уже в третий раз. Первые два сообщения пришли от Максима. В одном он спрашивает, добралась ли я, во втором пишет, что не знает, зачем вообще волнуется после увиденного. Третье сообщение от Глеба:

«Я не поеду за тобой и не стану звонить. Напиши Алине, что приехала, если сама не хочешь отвечать».

Я показываю экран подруге. Она слегка приподнимает бровь.

– По крайней мере, один мужчина сегодня услышал просьбу оставить тебя в покое. Я напишу ему, что ты здесь, потому что иначе он всю ночь будет представлять придорожную канаву и в итоге нарушит обещание.

Утром сообщений двадцать три. Максим начинает с вопроса, когда я заберу вещи, потом требует не впутывать родителей, обвиняет Глеба, меня, себя и снова Глеба. Последняя фраза приходит под утро:

«Я не понимаю, почему ты не ушла сначала. Я бы ненавидел тебя, но хотя бы знал, что жена не сидела со мной за одним столом после секса с братом».

Я долго смотрю на экран, прежде чем ответить:

«Потому что трусила и пыталась сохранить обе жизни одновременно. Это не оправдание. Ты не заслуживал такой правды».

Максим читает почти сразу, но больше ничего не пишет.

Глеб молчит два дня. На третий приходит единственное сообщение:

«Когда станешь свободной и все еще захочешь меня, скажи. Я не буду ломать дверь».

Я перечитываю его несколько раз, убираю переписку в архив и не отвечаю.

Первые недели проходят странно. По утрам работаю за кухонным столом Алины, днем созваниваюсь с заказчиками, вечером ищу квартиру. Жизнь не останавливается из-за того, что я разрушила брак. Людям по-прежнему нужны макеты, счета приходится оплачивать вовремя, а молоко заканчивается независимо от моей душевной драмы.

Максим передает вещи через курьера. Одежда сложена аккуратно, документы лежат в отдельной папке, зарядные устройства связаны резинкой. Кольца в коробках нет, и я понимаю, что оно осталось у него. Таунхаус Максим купил незадолго до свадьбы, поэтому спорить за него нам не приходится; общие накопления мы делим по выпискам без новой войны.

Глеб больше не пишет. Иногда хочется открыть переписку и рассказать, что я сняла маленькую квартиру в пятнадцати минутах от центра, впервые за много лет сплю одна и несколько раз просыпалась от сна, в котором снова стояла возле незапертой душевой.

Каждый раз останавливаюсь. Мне нужно понять, скучаю ли я по Глебу или по ощущению себя рядом с ним. Эти вещи до сих пор кажутся слишком похожими.

Через три недели мы с Максимом встречаемся в тихом кафе возле офиса его юриста. Он приходит раньше и сидит у окна в темной рубашке, застегнутой до воротника. На костяшках почти не осталось следов драки, но взгляд становится жестче, когда я подхожу.

На столе возле его руки лежит мое кольцо.

– Нашел возле свадебной фотографии, – объясняет Максим, проследив за взглядом. – Не знал, забыла ты или специально оставила, поэтому принес.

– Специально.

Он несколько секунд смотрит на металл и отодвигает руку.

– Значит, забирать не будешь.

– Оно больше не означает то, ради чего мы его покупали.

– Для тебя не означает. – Его губы сжимаются. – Я до сих пор просыпаюсь и несколько секунд думаю, что ты рядом. Потом вспоминаю душевую, Глеба и то, как вы оба смотрели, будто я помешал вашему свиданию.

– Я не знаю, как попросить прощения так, чтобы это не прозвучало попыткой облегчить собственную вину. Поэтому скажу прямо: я поступила подло. Ты не заслуживал узнать об измене таким способом.

Максим долго смотрит мне в лицо.

– Почему ты не ушла до него? Не говори, что я сделал тебя несчастной. Я уже знаю свои ошибки. Объясни, почему решила, что можно сначала спать с братом, а потом разбираться в браке.

– Потому что боялась признать, что наш брак закончился. Хотела одновременно сохранить привычную жизнь и получить то, чего в ней давно не было. Это трусость, а не красивая история о женщине, которую довели до измены.

Он опускает глаза к ладоням.

– Самое страшное, что я действительно был плохим мужем последние месяцы. Избегал тебя, обесценивал, говорил мерзости и только после командировки понял, что могу потерять. Но даже если был худшим мужем в городе, ты могла просто уйти.

– Могла и должна была. Я не буду спорить.

Официантка ставит перед нами кофе. Максим ждет, пока она отойдет.

– Ты сейчас с ним?

– Нет. После той ночи я Глеба не видела и не разговаривала с ним.

В его лице появляется недоверие.

– Тогда ради чего все это было? Ты разрушила семью, а он получил очередную женщину и вернулся к жизни.

– Я разрушила семью не ради того, чтобы немедленно начать новую. И Глеб ничего не получил, потому что я не вещь, которую можно выиграть.

– Он победил. Всю жизнь ему было важно доказать, что он сильнее и лучше меня. Теперь забрал жену.

– Я никогда не была твоим призом, поэтому Глеб не мог меня выиграть. Ты начал терять жену задолго до того, как он прикоснулся. А я окончательно разрушила остатки брака, когда решила лгать вам обоим и прежде всего себе.

Максим усмехается и качает головой.

– Ты теперь очень правильно говоришь. Наверное, Глеб научил.

– Нет. Рядом с ним я тоже долго молчала и позволяла решать за себя. Уйти от обоих оказалось первым нормальным решением, которое я приняла за долгое время.

Он достает из папки бумаги.

– Я подпишу заявление на развод и не стану затягивать оформление. Не ради тебя и не потому, что все понял. Просто не хочу жить в браке с женщиной, которая смотрит на меня и думает о брате.

– Я понимаю.

– Возможно, никогда тебя не прощу. И Глеба тоже. Если у вас что-нибудь получится, не жди, что однажды приду на семейный ужин и пожелаю счастья.

– Не жду. Ты имеешь право не прощать.

Максим ставит подпись и берет кольцо.

– Забери хотя бы как вещь. Мы выбирали его вместе, оно принадлежит тебе.

– Оно принадлежало нашей семье. Решай сам, что с ним делать. На моем пальце его больше не будет.

Он убирает кольцо в карман. Лицо становится усталым, но впервые в нем появляется не только злость.

– Я действительно любил тебя, Кира. Возможно, последние месяцы очень плохо это показывал, но любил.

– Я тоже тебя любила. Именно поэтому так долго не могла признать, что одной прежней любви уже недостаточно.

Мы выходим из кафе по отдельности. Максим не обнимает на прощание, а я не пытаюсь задержать. Мне больно, однако впервые разговор заканчивается не обещанием попробовать еще раз, а настоящей точкой.

Проходит несколько месяцев. Я снимаю маленькую студию с окном на шумную улицу и странным зеленым шкафом, который хозяин запрещает перекрашивать. Покупаю две чашки, хотя живу одна, и долго злюсь на себя за этот выбор. Потом понимаю, что вторая чашка не обязана ждать мужчину: иногда Алина приезжает с вином, занимает половину кровати и утром требует кофе.

Развод оформляется без новых скандалов. В день, когда получаю документы, сажусь на скамейку возле здания и плачу по жизни, которой больше не будет. Дом, общие шутки, первый Новый год на матрасе возле недособранной елки – все это существовало. Развод не превращает хорошие годы в ложь и не делает измену менее настоящей.

Глеб по-прежнему не пишет. Его сообщение остается в архиве:

«Когда станешь свободной и все еще захочешь меня, скажи. Я не буду ломать дверь».

Проходит восемь дней после развода, прежде чем я отвечаю:

«Будешь сегодня в студии после закрытия?»

Ответ приходит через минуту:

«Буду».

К спортивной студии приезжаю около десяти. Основной свет уже выключен, возле бассейна горят только нижние лампы. Глеб складывает полотенца в высокий шкаф и сначала меня не видит.