– Буквы были латунные.

– Они выглядели как вывеска дорогого борделя.

Глеб тихо смеется, и напряжение в лице ослабевает.

– Хорошо. Поедем вместе, но я не стану устраивать разговор с Максимом, если он сам не подойдет. И не буду следить за вами из-за колонны, хотя очень захочется.

– Огромный прогресс. Раньше ты хотя бы выбрал колонну поближе.

Он протягивает руку. Обручальное кольцо на его пальце простое и немного поцарапанное после тренировок. Мое выглядит почти так же, только тоньше. Мы выбирали их вместе, и на этот раз никто не убеждал меня, что определенная ширина или цена лучше показывают серьезность чувств.

Иногда я снимаю кольцо перед работой и оставляю возле ключей. Глеб ни разу не спрашивает, почему оно не на пальце. Наверное, поэтому я всегда надеваю обратно.

Новая студия занимает два этажа бывшего складского здания. На первом находятся бассейны и тренировочные залы, на втором – кабинеты специалистов и небольшое кафе. Глеб расширял бизнес постепенно: спорил с банком, подрядчиками и со мной, потому что считал серые стены практичными, а я называла их интерьером тюремного коридора.

У меня по-прежнему есть отдельная рабочая студия, которую я сняла после развода и сохранила даже после переезда к Глебу. Иногда я закрываю там дверь и работаю в тишине. Собственный ключ больше не означает, что я готовлюсь убежать. Он напоминает: любовь не требует исчезать внутри чужой жизни.

В холле нас встречает администратор с папкой и микрофоном. Глеб сразу переключается на работу, но перед тем, как уйти проверять бассейн, касается моей поясницы. Не ведет за собой и не удерживает рядом, просто напоминает, что мы приехали вместе.

Я направляюсь к стенду с презентацией и вижу Максима возле окна рядом с отцом. Он стал немного худее, волосы короче, возле глаз появились новые складки. Максим не выглядит человеком, который три года ждал, когда судьба накажет бывшую жену и брата. Но и счастливым при виде нас не становится.

Наши взгляды встречаются. Он первым кивает.

Лариса Андреевна успевает обнять меня и предупредить, что Максим приехал ради родителей, а не ради примирения. Я отвечаю, что никто не ждет семейной фотографии с обнимающимися братьями.

За несколько минут до презентации Максим подходит сам.

– Выглядит хорошо, – говорит он, глядя на логотип. – Не похоже на бордель.

– Глеб рассказал про буквы?

– Он прислал фотографию отцу, мама переслала мне и спросила, не сошел ли старший сын с ума. Я ответил, что это произошло несколько лет назад.

На губах Максима появляется слабая улыбка. Ни один из нас не пытается сделать вид, будто вернулась прежняя легкость.

– Спасибо, что пришел.

– Я пришел к родителям и посмотреть студию. Не ради вас. – Он обозначает границу без грубости, затем взгляд опускается к кольцу. – Вы все-таки поженились.

– Семь месяцев назад.

– Мама рассказала. Осторожность никогда не была ее сильной стороной.

Рядом с Максимом обычные вещи до сих пор обрастают старой виной. Он замечает заминку.

– Не нужно снова говорить, что не хотела причинить боль. Мы знаем все правильные фразы. Я вас не простил и, возможно, никогда не прощу так, как хотела бы мама. Но перестал каждое утро ждать, что вы окажетесь несчастны и этим исправите то, что сделали.

– Это уже много.

– Не для вас. Для меня. Я устал жить внутри той ванной. Наверное, поэтому сегодня и пришел.

– Я рада, что ты из нее вышел.

Максим понимает, хотя фраза звучит странно.

– У меня тоже все нормально, Кира. Работаю, переехал ближе к центру, научился сам выбирать кофе и больше не объявляю женщинам семейные планы за общим столом.

– Последнее особенно полезный навык.

– Мне дорого обошлось обучение.

Мы замолкаем. Я не спрашиваю, есть ли у него кто-то. Это больше не моя территория.

– Значит, тебе с ним хорошо? – спрашивает Максим.

– Да. Не потому, что Глеб идеальный и не потому, что наша история началась правильно. Просто рядом с ним я не исчезаю, а он учится не хватать меня за руку каждый раз, когда боится потерять.

Максим кивает.

– Тогда живите как хотите. Я больше не собираюсь думать о вашей жизни.

Он делает шаг назад и смотрит в сторону брата.

– Скажи ему, что я не собираюсь драться на открытии. Не хочу устраивать второй семейный скандал среди гостей.

– Скажи сам.

Максим удивляется, потом тихо усмехается.

– Ты действительно перестала работать посредником.

– Я предупреждала еще три года назад.

После презентации он ненадолго подходит к Глебу. Я не слышу разговор и не пытаюсь приблизиться. Братья стоят рядом меньше минуты. Ни рукопожатия, ни объятия, ни красивого примирения не происходит. Максим что-то говорит, Глеб отвечает и коротко кивает. Потом они расходятся.

Этого достаточно.

Домой мы возвращаемся после полуночи. Глеб снимает пиджак и долго стоит возле окна, расстегивая часы.

– Он сказал, что не готов простить и не знает, будем ли мы когда-нибудь братьями в прежнем смысле, – говорит Глеб. – Я ответил, что понимаю. Еще сообщил, что ты всегда ненавидела мокрые полотенца на кровати и я заслуживаю развод, если до сих пор этого не запомнил.

– Наконец полезный семейный совет.

Я подхожу и кладу ладони ему на грудь.

– Сегодня все закончилось? – спрашивает Глеб.

– Такое не заканчивается за один вечер. Мы не можем стереть то, как начали. Но сегодня впервые никто не пытался вернуть прошлое или заставить другого простить. Думаю, это хороший конец.

– Для книги звучит разумно. Для нашей ночи слишком спокойно.

Он целует меня, подхватывает и несет в спальню. На покрывале снова лежит мокрое полотенце.

– Ты издеваешься?

Глеб смотрит на него с искренним удивлением.

– Я повесил на сушилку.

– Потом снял, когда собирался, и снова бросил сюда.

– Возможно, оно само вернулось. Привязалось к семье и не хочет жить отдельно.

Я начинаю смеяться. Глеб скидывает полотенце на кресло, укладывает меня на кровать и нависает сверху. В глазах появляется знакомое темное выражение, от которого тело до сих пор реагирует раньше головы.

– Теперь можно продолжить или сначала составить письменное обещание пользоваться сушилкой?

– Оно не поможет. Ты нарушишь до утра.

– Тогда придется искупить вину другим способом.

Он целует шею, но останавливается прежде, чем прикосновение становится настойчивее, и смотрит прямо в глаза.

– Чего ты хочешь, Кира?

Три года назад этот вопрос злил меня. Казалось, Глеб заставляет произносить желания, чтобы насладиться победой. Потом я поняла: он не пытался угадать за меня и не принимал молчание за согласие. Он оставлял выбор там, где выбор должен быть.

У меня есть работа, собственные деньги, ключ от этой квартиры и ключ от рабочей студии, дверь которой можно закрыть, когда хочу остаться одна. Есть муж, который умеет быть наглым и ревнивым, но после слова «нет» убирает руки, а после слова «помоги» спрашивает, как именно.

И у меня есть голос, которым больше не приходится заслуживать право на собственное желание.

– Хочу тебя, – отвечаю я, притягивая его ближе. – А потом хочу, чтобы ты убрал это чертово полотенце с кресла, потому что утром оно опять окажется на кровати.

На лице Глеба появляется довольная улыбка.

– Наконец нормальная, конкретная просьба. Первую часть выполню сейчас, вторую постараюсь запомнить.

Он снова целует меня.

За дверью никого нет. Но Глеб все равно спрашивает.

А я больше никогда не молчу.