— Закурите.

— В этих святых стенах? — Рен фыркнул и обвёл её девичью комнату пальцем. — Для меня и без того отдельный котёл в аду, сладость. У тебя тут будет вонять.

— Вы красиво держите сигарету.

— Красиво? Да я просто курю, — и вот опять. Одна фраза, а он весь смешался и несёт какую-то чушь собачью.

Агнэ склонилась к нему и указала тонким, розовым пальчиком.

— Нет, смотрите, вы прижимаете её большим пальцем, и мизинец чуть оттопырен. Так характерно. Ланн держит по-другому. И Джон тоже. Джон курит, будто это искусство, — двумя пальцами. А вы — естественно, будто… будто для вас это необходимая обыденность. Как чистить зубы, понимаете?

Рен покосился на свои пальцы — узловатые, в старых порезах от инструментов, с загрубевшими в драках костяшками. «Чёрт. Она права», — он действительно так держал сигарету.

— Надо же… тебя бы в разведку.

— Я люблю наблюдать за людьми, — мисс Сольски села на полу, скрестив ноги. Шаль скатилась с плеча, и ворот сорочки съехал, открыв тонкие косточки ключицы. Агнесса скорчилась над альбомом, намечая рисунок. — У вас много привычек. Вы почти всегда хмуритесь, а когда нервничаете, начинаете сжимать челюсть. Когда думаете, вы можете вертеть что-то в руках и смотрите в одну точку, будто в пустоту. Вы пили сегодня? Я думала, вы бросили.

Почему-то стало неловко.

— День не задался. Но я не пьяный, так, горло промочили. Уже всё выветрилось…

— Не дёргайтесь!

Когда мисс Сольски опустила глаза, Рен осторожно затянулся, стараясь сильно не менять положение. Напряжение сегодняшнего дня отступило. Он расслабился, и даже руки перестали трястись. Вскоре спину начало тянуть от долгого сидения в одной позе.

— Долго ещё?

— Почти всё.

Через минуту Агнэ вскочила и подбежала к нему. Рен выпрямился, хрустнув спиной, и размял плечи. Его всегда поражало это колдовство — как из простых линий она собирает его лицо и фигуру. На рисунках Агнэ он всегда выглядел лучше. Лицо не кажется одутловатым, глаза не такие кривые, даже шрамы выглядят не как уродство, а как знак закалки. Поразительно.

На портрете он был таким, каким не привык себя видеть — в расслабленной позе, развалившийся в кресле, отстранённый, будто ему плевать на проблемы вокруг. И рука в шрамах держит сигарету «характерно». Рен не нашёл пепельницы и затушил осыпающийся окурок о медную подставку для свечей.

— Как ты, чёрт возьми, это делаешь? Это просто линии…, а получаюсь я.

Из праздного любопытства Рен стал отлистывать альбом назад. Заброшенная беседка из сада, увитая вьюном. Хозяйская кошка, сидящая на подоконнике, деревянная рама приоткрытого окна. Потом пошли рисунки с ним: вот он курит на кухне, вот сидит на крыльце в расстёгнутой рубашке, отдельно были зарисовки его рук и спины со шрамами. Эх, в начале он пытался бахвалиться крепкими мышцами, но что-то Агнэ не спешила вешаться на него… Рен перелистнул страницу, и неожиданно краска бросилась в лицо.

На рисунке была мисс Сольски.

С голой грудью.

Ему было неловко поднимать глаза. Смотреть на рисунок тоже неловко. Но едва ли он мог оторваться. Агнэ была такая расслабленная, уверенная, будто опытная женщина, которая знает, что она красива. Это было вызывающе живо. Даже пошло, но пошлость не такая, какую обычно видел он. Во рту пересохло. Жар хлынул на уши и шею. Рен никогда не видел таких женщин, и среди урагана чувств выхватил самое яркое:похоть . Обычную, животную, остро отдающую внизу живота. Чёрт побери, он ощутил жгучий стыд. Нельзя хотеть её. Рен почувствовал себя предателем и последним кретином, когда отвёл взгляд и увидел кукол на комоде.

«Возьми себя в руки, кусок идиота. Ей всего восемнадцать лет, а ведёт она себя, будто и того меньше. Ты уже старый пень, растерявший мозги в окопах. Соберись, кретин.Сейчас же ».

Когда он спросил, голос прозвучал почти спокойно, хоть и на полтона ниже, и скрипучий, как ржавая дверь:

— Кхм… и ты не стесняешься?

— А чего стесняться? — убийственно спокойно спросило это юное дарование. Будто они вафли обсуждают, чёрт возьми! — Человеческое тело — оно же красивое.

— Это точно…

— Вы смущены? — кажется, Агнэ удивилась, и Рен почувствовал себя ещё большим идиотом. Он поднял голову и увидел, как низко она наклонилась. У неё веснушки на носу, а от русых кос пахнет ромашкой. В синих глазищах было любопытство и даже насмешка. Да она смеётся над ним!

— Искусство дошло до меня, — брякнул Рен.

Мисс Сольски сначала сдвинула бровки, а потом, будто уловив двойное дно в его словах, опустила взгляд. Её лицо густо залилось краснотой. Уверенность мисс резко улетучилась. Она отвернулась, закрывая щёки ладошками. Рен вздохнул. Он бросил на её портрет последний взгляд, всё ещё ошалелый, сбитый с толку. Думал, что его уже ничего и никогда не удивит, и уж тем более вид голой женской груди, но это было что-то особенное. Не такое, как он знал. «Это искусство», — заключил Рен и перевернул страницы обратно на набросок с собой.

— Я простой солдат, мисс, и голые девушки вызывают… соответствующий интерес. Извини. Я не хотел пугать, — напряжение прошло. Разум стал ясным, а ситуация показалась смешной. Рен усмехнулся. Какой же он придурок.

— Так… так бывает? — испуг и смущение на мордашке мисс Сольски сменились любопытством.

Боже, Рен боялся этого ещё больше.

— Ага. На фронте у нас в окопах частенько были картинки… кхм, с барышнями.

— Чтобы вы помнили, зачем вернуться?

«Святая простота», — Рен улыбнулся и почесал затылок. Глядя в чистые глаза Агнэ, он долго думал, как бы смягчить то, что он собирается сказать.

— Можно и так сказать. Красивые барышни — они вдохновляют на подвиги. Почему все рисунки чёрные? Ты не любишь рисовать цветом?

— Люблю. Просто краски кончились, ещё весной, — грустно вздохнула Агнесса. — Ланн вечно обещает купить, но так и не покупает. По правде, я думаю, что он никогда не купит. Он говорит, что мои рисунки — глупости.

— Ну и дурак. У тебя руки — золотые. Я не разбираюсь в картинах, но вижу — похоже!.. Страшно.

— Почему страшно? — удивилась Агнэ.

— Не знаю, — пробормотал Рен. — Ты видишь меня насквозь.

Пожелав мисс Сольски добрых снов, он вышел и прикрыл дверь за собой.

«Простой солдат…» — что за бред он наговорил? В памяти всё ещё вертелась та картинка, и Рен не мог понять, какого хера так завёлся. Она же даже не настоящая! Нарисованная девка!

Эта чертовка с карандашами его в могилу загонит.

Глава 16. Семёрка пики

Глава 16. Семёрка пики

В темноте думать проще: ничего не отвлекает. Рен не стал зажигать свет, не раздевался, лишь снял кобуру с пистолетом и рухнул в постель. Петли отозвались скрипом. Виднелись очертания мебели: тяжёлого шкафа с незакрывающейся дверцей, комода с кувшином, стула, где валялся его пиджак.

Против воли в голове всплыл тот чёртов рисунок. Чёткие линии, смелые изгибы. Это не та потасканная открытка, которую солдаты в окопах передавали друг другу, как самую большую ценность, — похабная, без изяществ, прямая, как столб. Это что-тоживое .

«Какого чёрта?» — билась мысль, как муха о стекло. Утром была Джейд Моон с её короткими чёрными волосами и полными, красными губами. Голая, настоящая, тёплая. Она знала его, а он — её. Никаких разговоров, всё просто, ясно, работает как часы. А тут… бумага. И девочка, которая даже не понимает, какой взрыв устроила. Рен вспомнил плавный, женственный жест, какона поправляет шаль. Потом — как она успокаивала его идиотскую истерику в их с Сэмом старом доме. Грудь была большой, мягкой и тёплой. За ней бешено колотилось маленькое, бойкое сердце. А сегодня он увидел то, что раньше мог лишь смутно представлять, и не мог развидеть.

— Проклятье! — глухим шёпотом выругался Рен и расстегнул ширинку. В голове перемешались обрывки воспоминаний: её маленькие, мягкие, но прохладные пальцы, запах ромашки с волос, рисунок из альбома… стройные ножки в спущенных чулках… гладкая, почти белая кожа…