Не спать. Не спать. В моей прошлой жизни я умела не спать по двое суток перед сдачей проекта — но там хотя бы был кофе и стул со спинкой. К тому же то странное «держись», которое Сайрен бросил перед взлётом, всё ещё сидело где-то внутри. И желание спать яростно боролось во мне с приказом держаться крепко. Как только руки начинали расслабляться — меня выдёргивало из сна. Ощущение было, мягко говоря, неприятное.

Когда Сайрен наконец пошёл вниз, я не обрадовалась. Я уже не умела радоваться. Я умела только держаться.

Он приземлился на чьём-то колосящемся поле — настолько мягко, насколько может приземлиться на поле трёхэтажный дом, то есть с гулом, толчком и волной вспаханной земли. Хорошо хоть шею держал приподнятой, и я не кувыркнулась через его огромную голову. Я представила, как хозяева завтра выйдут на своё поле и найдут посреди борозд вмятину размером с амбар и цепочку вытоптанных следов, каждый размером с обеденный стол. В моём мире из этого сделали бы новостной сюжет про пришельцев. Здесь, наверное, просто вздохнут, чертыхнутся и перепашут. Может, подадут куда-то жалобу.

Слезать я не хотела, да и не могла. Казалось, меня можно снять целиком, как застывшую в одной позе куклу, положить на землю — и мои руки и ноги так и останутся в положении «обнимаю огромную шею». К тому же меня всё ещё держал чужой приказ. К счастью, Сайрен устал ждать от меня инициативы и прорычал:

— Слезай!

Вот тут уж я постаралась. Кряхтя и стеная, я почти скатилась по горячему боку и осталась лежать, мечтая только, чтобы меня тут на поле и оставили.

Рядом вспыхнул и опал светящийся дым, и надо мной снова стоял человек.

— Последние два часа я боялся, что уже ничего не везу, — признался Сайрен, разминая шею. — Ты так замерла, что я перестал тебя чувствовать.

— Смешно, — прохрипела я. — Я последние часы боялась того же самого.

— Ну как тебе первый полёт?

Я посмотрела на него со всей выразительностью, на которую было способно моё обветренное лицо, лежащее в чужих примятых колосьях.

— Что ты со мной сделал? Там, на поляне? Моё тело просто… просто решило, что теперь ты его хозяин и слушаться надо только тебя. Я совершенно не могла этому сопротивляться! Ты сказал: «Держись», и я готова была держаться за тебя до конца жизни.

— Жаль, что ты не слышишь со стороны, как вдохновляюще это звучит. — Он сверкнул на меня в темноте смеющимися глазами, помогая подняться.

— Это мой дар, — продолжил он через паузу. — Обаяние и подчинение. В человеческой форме он мягкий: я просто располагаю к себе. Со мной легко соглашаются, легко откровенничают, легко… — он покосился на меня и великодушно опустил конец списка. — Я могу чуть подтолкнуть, но не больше. А вот в истинной форме дар становится таким сильным, что его почти невозможно контролировать. Любое моё слово звучит как приказ. Прости.

— Прости⁈ И так будет каждый раз⁈ А ты не мог сказать мне об этом раньше?

Больше всего меня пугала даже не сила его приказа. А то, что в тот момент я не спорила с ним внутри себя. Не искала лазейку, не пыталась перехватить контроль. Вариант был один — выполнять. Держаться. Для человека, который зарабатывал на жизнь тем, что искал возможности там, где остальные их не видели, ощущение было особенно отвратительным.

— Я мог. Но не хотел. Ты всё равно ничего не смогла бы с этим сделать, только зря переживала бы с самого начала пути.

— Как это ничего? Я бы заткнула уши, закрыла глаза и запретила бы тебе со мной разговаривать!

— Первое и второе не работает, приказ проходит насквозь, ты почувствуешь его кожей. Третье тоже не работает. Передавать приказ я могу и без слов. В истинной форме мне приходится следить буквально за каждым намерением. Иногда достаточно неудачно направить мысль «да не двигайся ты», и человек рядом действительно перестаёт двигаться. Поэтому в дороге я постараюсь вообще к тебе не обращаться. Придётся просто потерпеть — тебе и мне. Зато почти нет шансов, что ты упадёшь, что довольно удобно.

— Подожди. А ты когда-нибудь специально использовал это на мне? Не сейчас, когда надо было удержать меня на спине. Раньше.

— Я не всегда могу отделить себя от дара. В человеческом облике я не могу полностью его подавить. Но намеренно я тебя не подталкивал.

— Очень успокаивает. То есть давление было, просто без злого умысла.

— Примерно так.

Я подозрительно посмотрела ему в затылок. Прекрасно. А достоверность этой информации мне предлагалось проверить у кого? У человека, чья магия заставляет собеседников считать его приятным и заслуживающим доверия?

— А на драконов это тоже действует?

— Слабее, чем на людей, и на всех по-разному. Чем сильнее дракон, тем сложнее на него повлиять. На людей я могу воздействовать даже массово, с драконами такое не пройдёт.

Массово⁈ Теперь тихий, вежливый брат-послушник, способный при случае подчинить целую толпу, выглядел для меня несколько иначе.

— И как далеко действует твой дар?

— Не слишком далеко. И от этого зависит сила воздействия. Поэтому можешь не бояться, что я однажды встану на горе и прикажу всему королевству верить в Белую Деву.

Он рассмеялся в одиночестве, потому что мне было не до смеха. Всю дорогу до постоялого двора, куда меня уверенно вёл Сайрен, я почти не разговаривала, прокручивая в голове новую информацию. Я мысленно перебирала все наши разговоры с первой встречи. Значит, эта лёгкость нашего общения, это «с Сайреном так спокойно и комфортно» — это что, тоже дар? Очень неприятное чувство — обнаружить уже после подписания договора, что в переговорной всё это время работал скрытый фактор давления. В моей профессии был термин для людей, после встречи с которыми ты подписываешь невыгодный контракт и уходишь довольный. Мы называли их «продавцы тумана». Лично мне такие не попадались, но последствия их работы разгребать приходилось. Правда, у них не было магии. Им нужно было стараться.

— Значит, когда мне кажется, что ты милый, мне это… кажется? — нервно уточнила я.

— Когда тебе кажется, что я милый, кстати, спасибо, — серьёзно ответил Сайрен, — это чистая правда. Дар только убирает помехи.

— Очень удобно.

— Не жалуюсь.

— И откуда ты вообще знаешь, когда человек согласен с тобой или расположен к тебе сам, а когда действует твой дар?

Он не ответил сразу, некоторое время молча шёл впереди, раздвигая руками колосья. Потом сказал:

— Не всегда знаю.

Это прозвучало уже не так весело. Я подумала, что такой дар может быть не только очень удобным.

— И что, каждый раз, когда ты будешь обращаться, я буду становиться послушной марионеткой?

Я даже со спины чувствовала его ухмылку.

— Только если я к тебе обращусь, — пообещал Сайрен. — В остальное время можешь, так и быть, оставаться непослушной.

Отличное намечается путешествие…

Впереди было ещё две ночи полёта. Две ночи в подчинении у дракона.

Рыбалка в аквариуме

Постоялый двор нашёлся через полчаса, на окраине маленького городка: двухэтажный, бревенчатый, с фонарём над входом и сонным хозяином. Сайрен облокотился о стойку:

— Нам нужна комната.

— Две, — поправила я.

— Как я буду тебя охранять из соседней комнаты? — возмутился он, и в этом возмущении было подозрительно мало охраны и подозрительно много всего остального.

— Тебе придётся приложить все усилия, — весело сказала я.

Теперь, когда я знала, что половину пути буду вынуждена его слушаться, я решила, что вторую половину буду компенсировать максимальным сопротивлением. Чтобы сохранить баланс и душевный покой. Хозяин, не поднимая глаз, положил на стойку два ключа. Хотите — берите один, хотите — оба. Чувствовалось, что этот диалог от парочек он слышит не в первый и не в сотый раз. Я взяла сразу оба, чтобы Сайрен не оставил второй на стойке.

За поздним ужином я решила, что переживать о том, настоящая ли моя симпатия к Сайрену — бесполезная трата времени. Гораздо полезнее будет заручиться поддержкой и хорошим отношением такого мощного союзника, для чего ужин вдвоём — самый подходящий момент.