Эта история всегда вызывала у меня смешанные чувства. И ужас, и благодарность, и понимание того, как хрупка жизнь здесь. Как легко её потерять.

А сейчас, глядя на Эрика, я снова вспомнила тот рассказ. И что-то во мне сжалось в тугой ком. Я стала замечать детали. Неуловимые, странные, неправильные.

Его телодвижения. Они будто были смазаны. Как картинка, которую кто-то пытается стереть. Как будто образ сливался с окружающим пространством, терял свои очертания, а затем снова проявлялся. Я моргнула, подумав, что это просто усталость. Что мои глаза играют со мной злую шутку после долгого пути. Но ощущение неправильности не уходило.

Я посмотрела в сторону оазиса, который ещё недавно находился слева от нас, и застыла.

Тот будто уходил под землю. Медленно, плавно, беззвучно, словно таял в воздухе, словно его затягивала в себя песчаная бездна. Я непонимающе уставилась на Эрика, пытаясь найти в его лице хоть тень удивления. Но его лицо оставалось спокойным. Даже слишком спокойным. Будто он видел такое сотни раз.

— Это куда он? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. В нём слышались не только усталость и недоумение, но и тревога, которая начинала пульсировать где-то в основании черепа.

Эрик повернулся ко мне. На его губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка. Беззаботная. Обыденная. Будто я спросила о погоде или о том, который час.

— Ну как же… — протянул он, словно объяснял ребёнку что-то очевидное. — В спячку же. После сезона охот он спит полгода. А потом снова выходит охотиться.

Он замер, будто внезапно осознав, что сказал лишнее. Причём сказал так обыденно, будто это знают все. Будто оазисы, уходящие под землю на полгода, — это норма, а не бред безумца. Его улыбка дрогнула, и на мгновение я увидела в его глазах что-то, чего не могла распознать. То ли страх, то ли замешательство, то ли осознание того, что он допустил ошибку.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри меня разрастается холод. Тот самый холод, что приходит перед опасностью. Перед тем, как что-то пойдёт не так. Я медленно сделала шаг назад, и моя рука инстинктивно потянулась к кинжалу у пояса.

— Полгода спячки, значит? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — А вы тут, значит, всё знаете про оазисы. Как-то… подробно для обычного человека.

Дорога назад, вопреки всем законам здравого смысла, казалась короче. Мы брели без спешки, переступая через острые языки камней. Но самое гнетущее — мы не встретили ни одной твари. Ни шороха в вечной серой мгле, ни скрежета когтей по скале. Пустошь молчала, и эта ватная, высасывающая звуки тишина насторожила меня куда сильнее, чем если бы на нас с визгом неслась целая стая.

С каждым шагом, с каждым новым хрустом гравия под ногами, мой рот работал быстрее, чем мозг, выплёвывая вопросы в спину Эрику.

— Кто у вас старейшины? — спросила я, вгрызаясь взглядом в его ссутуленную фигуру. — Почему их так называют? Как вы вообще выживаете без контрактов? Как прячетесь от монстров, если живёте в самом сердце Пустоши? Вас, выходит, много? Сколько?

Вопросы летели один за другим, как рой голодных мух, кружащих над падалью. Я уже не замечала, что давлю на него. Только когда Эрик споткнулся и, не оборачиваясь, издал глухой, усталый вздох — то ли от долгой дороги, то ли от моего словесного потопа, — я осеклась.

Взгляд упал на его пояс. Там, тускло поблескивая вязким, неживым светом, висели два кинжала.

— Дай один, — попросила я. — Ну мало ли, кто нападёт. Так хоть какая-то защита.

Он грустно усмехнулся — так, что уголки губ дрогнули, обнажив на мгновение белёсую полоску зубов.

— Если на нас нападут, — процедил он, — ты уже явно покойница. Мы оба — просто мясо для местной фауны.

— Не говори ерунды. Я же как-то пережила встречу с теми тварями.

— И это как раз странно, — он резко остановился, и я чуть не впечаталась носом в его лопатки. Он медленно, с маслянистой тягучестью, развернулся и уставился на меня так, что внутри всё сжалось. — Слишком странно. Ты должна была умереть сразу, едва ступив сюда... Погоди...

Его глаза, серые, как пепел, вдруг сузились, и он уставился на меня с таким пристальным, почти хирургическим вниманием, что по коже побежали ледяные мурашки.

— Ты... — выдохнул он, и в голосе проскользнула хищная нотка. — Ты дышишь... двоя аура... я раньше не разглядел. Это платье... эти странные вопросы... да ты, мать твою, контрактница?!

Последнее слово он почти прошипел, и в тот же миг зрачки его на мгновение полыхнули нездешним, янтарным огнём — точно у зверя, застигнутого в ночи. Всего на секунду. Я даже проморгалась, думая, что почудилось, но холодный след от этого взгляда остался в позвоночнике. Потом его лицо снова стало обычным — усталым, бледным, безразличным.

— Ох, демоны... — прошептал он, криво усмехаясь. — Как я раньше не догадался. О-о, это становится всё интереснее...

— Ну так что? — перебила я его, стараясь не выдать дрожи. — Дашь кинжал?

— О, да. Держи.

Он с лёгким щелчком отстегнул один из клинков и протянул мне. Я приняла его — холодная, тяжёлая сталь обожгла ладонь. Покрутила в пальцах: рукоять, обмотанная чёрной кожей, была чуть шершавой, а лезвие, тусклое и зазубренное, казалось, хранило память о множестве разрезов. Тяжёлый. Добротный. Мёртвый.

В тот же миг моя одежда странно зашевелилась, будто живая ткань принюхалась к металлу, — и в следующую секунду у меня на бедре, словно выросшие из плоти, оказались кожаные наручи. Я и моргнуть не успела, а кинжал уже вошёл в них, как в родные ножны, с тихим, довольным чмоканьем.

Мы шли уже, кажется, бесконечно долго. Время расплавилось, превратившись в тягучую, вязкую патоку, и каждый шаг давался с таким трудом, будто я тащила на себе всю тяжесть этой мёртвой земли. Ноги превратились в два чужих, свинцовых бревна, а сознание начало двоиться, путаясь в серых сумерках Пустоши.

И вдруг — сзади грянул лязг. Такой оглушительный, будто сама земля треснула по швам.

Я резко обернулась. Эрик, бледный и запыхавшийся, сидел на корточках возле какого-то ржавого ящика, наполовину вросшего в каменистую почву. Он с остервенением дёргал заскорузлую крышку, и та поддавалась с жалобным, пронзительным писком, перемешанным с диким скрежетом металла о металл. Звук ударил по ушам, как ножом по стеклу, — я поморщилась, передёрнув плечами, и на ватных ногах подошла ближе.

— Что ты там ищешь? — спросила я, задумчиво разглядывая его копошащуюся фигуру.

— Ну как что? — буркнул он, не оборачиваясь, и голос его эхом отразился от стенок ящика. — Еду. Воду. Это схроны. Для путников. Для потерянных душ — таких, как мы с тобой. Если, конечно, тут хоть что-то сохранилось...

Он выудил со дна старую, покрытую патиной времени фляжку, и у меня перехватило дыхание. Металл тускло блеснул в болезненно-жёлтом свете, сочащемся из ниоткуда.

— Эрик, это...?

— Да, — выдохнул он, и в голосе проскользнула хриплая надежда. — Фляжка. Осталось только молиться, чтобы внутри не оказалась болотная жижа...

Он откупорил крышку с таким трепетом, будто вскрывал древний саркофаг. И — хвала всем тёмным богам Пустоши — оттуда пахнуло водой. Свежей, почти ледяной, с едва уловимым привкусом ржавчины, но это была вода. Жизнь.

Мы оба облегчённо выдохнули. Эрик достал из недр ящика ещё и твёрдый, как камень, кусок вяленого мяса, замотанный в грязную тряпицу, да горсть сухарей, на вид таких же древних, как сама эта земля. Мы уселись прямо на холодные плиты и перекусили. Желудок мой сначала недовольно забурчал, возмущаясь столь скудной и грубой пищей, но потом смирился, угрюмо замолчав, и я прислушалась к себе. Тошноты не было. Голова не кружилась. Значит, яд не брал — или схрон хранил припасы слишком хорошо. По лицу Эрика, которое чуть разгладилось, я поняла: с ним то же самое.

Я сглотнула последний сухой крошечный комок и, облизнув потрескавшиеся губы, спросила почти шёпотом — так, чтобы только он мог услышать среди гнетущей тишины: