Выпускники разъехались. Преподаватели ещё не вернулись из отпусков. Я хотела поехать на кафедру, но вовремя поняла, что в этом нет никакого смысла.

Там меня никто не ждал.

Тогда я решила купить торт и поехать домой к Луговым. Мне хотелось лично поблагодарить всю их семью за помощь и участие в моей жизни. Ведь без Игоря Владимировича, без его веры в мой проект и без Петра Игоревича не было бы ни гранта, ни предстоящего отъезда, ни той новой жизни, которая ещё недавно казалась мне недостижимой.

В известной кондитерской за стеклянной витриной стояли торты один красивее другого: воздушные, зеркальные, украшенные ягодами, шоколадными завитками и тонкими золотыми бусинами. Продавец терпеливо рассказывала о каждом, а я никак не могла выбрать.

И вдруг увидела знакомые три слоя: белый, молочный и тёмный. «Три шоколада».

Я сразу вспомнила мамин день рождения. Она тогда поставила коробку на стол и с таинственным видом объявила:

— Все привыкли, что праздничный торт — это тяжёлое испытание для желудка после сытного застолья. Но, поверь мне, Вера, этот исчезнет с тарелок мгновенно.

— Мам, ты говоришь о нём так, словно собираешься представить нам великое произведение искусства.

— Сначала попробуй, потом будешь смеяться.

Когда мама сняла крышку, торт выглядел удивительно изящно. Его гладкую сливочно-белую поверхность украшали два цветка — белый и шоколадный. Рядом лежали тонкие изогнутые ленты из белого и тёмного шоколада, переплетаясь между собой, словно лёгкий праздничный бант.

Никаких тяжёлых кремовых роз, разноцветных надписей и сахарных фигурок. Он не старался поразить роскошью. Казалось, ему достаточно было безупречной формы и трёх ровных шоколадных оттенков, заметных по бокам.

Но настоящая красота открылась, когда мама его разрезала. На каждом кусочке оказалось четыре чётких уровня: тонкое тёмное основание и три нежных муссовых слоя — от глубокого шоколадного до молочного и почти белого. Они переходили один в другой так плавно, будто кондитер не собирал торт, а смешивал краски на палитре.

Мама положила передо мной первый кусочек. Ложечка вошла в него почти без сопротивления. Нежный мусс едва заметно вздрогнул, но не потерял форму. Я захватила сразу все три слоя и попробовала.

Сначала язык почувствовал прохладу. Белый шоколад оказался лёгким и сливочным, с едва уловимым ароматом ванили. Он таял мгновенно, оставляя после себя мягкую сладость.

Затем раскрылся молочный слой — более насыщенный, бархатистый, с тёплым вкусом какао.

А следом появился тёмный шоколад: плотный, глубокий, с той самой благородной горчинкой, которая не перебивает сладость, а заставляет почувствовать её ещё ярче.

По отдельности каждый слой имел собственный вкус. Но настоящее удовольствие начиналось, когда все три оказывались на ложечке одновременно.

Белый шоколад смягчал терпкость тёмного, молочный соединял их, и они постепенно таяли во рту, превращаясь в единое нежное облако. В этом торте не было тяжёлых коржей и густого масляного крема.

Он оставлял после себя приятную прохладную свежесть, будто съел не кусок торта, а изысканное сливочное мороженое, которое успело немного подтаять.

И совсем не хотелось запивать его чаем, чтобы избавиться от приторной сладости. Хотелось только взять ещё одну ложечку.

Мамины подруги, обычно придирчиво косившиеся на современные десерты, сначала пробовали его осторожно.

Но уже через несколько секунд одна из них удивлённо произнесла:

— Надо же, совсем не приторно!

— А я что говорила? — торжествующе посмотрела на меня мама.

Все ели торт по-разному.

Кто-то сразу поддевал ложечкой все три слоя, чтобы почувствовать их вместе.

Кто-то начинал с нежной белой пенки, затем переходил к молочной середине и только потом добирался до тёмного основания, растягивая удовольствие.

Мамина сестра долго смаковала каждый слой по отдельности, а потом задумчиво сказала:

— Нет, вместе всё-таки вкуснее.

Когда на блюде остались лишь крошки шоколадного основания, сразу несколько человек спросили, как называется торт и где мама его купила.

Она победно улыбалась. Но сейчас я вспоминала не только вкус. Я видела маму, её счастливое лицо, праздничный стол, чашки с недопитым чаем. Слышала смех её подруг и звон ложечек о фарфоровые блюдца. Наверное, некоторые вкусы остаются с нами навсегда потому, что однажды рядом с ними мы были счастливы.

Вкус детства. Вкус дома. Вкус тех дней, когда все, кого ты любишь, сидят за одним столом и тебе кажется, что так будет всегда.

За стеклом стоял такой же — светлый, изящный, украшенный двумя шоколадными цветами.

Я узнала его сразу. «Три шоколада».

Один взгляд — и я снова увидела маму за праздничным столом, услышала смех её подруг и тихий звон ложечек о фарфоровые блюдца.

Уже сидя в такси, я поняла, что еду к Луговым без предупреждения. Нужно было хотя бы позвонить Петру Игоревичу. Гудки шли один за другим. Понимая, что могу никого не застать, я принялась мысленно ругать себя за глупую спешку: «Ну почему нельзя было договориться заранее? О чём я вообще думала...»

На последнем гудке он наконец ответил:

— Вера, здравствуй.

— Пётр Игоревич, простите! Я еду к вам без предупреждения… Ой, то есть здравствуйте!

— Вера, родители сейчас на даче. Я как раз собираюсь к ним. Подъезжай к моему дому, поедем вместе. У тебя ведь найдётся время для загородной поездки? А обратно я тебя сам привезу.

— Найдётся, конечно, — выпалила я, даже не успев толком поразмыслить.

Я ехала по знакомому маршруту с уже знакомым чувством волнения. Но тогда я везла макет, чтобы защитить перед старшим Луговым свой проект. Сегодня я ехала с тортом. Тогда меня ждал строгий профессиональный разговор. А сейчас я ехала прощаться.

Такси свернуло на тихую улицу и остановилось возле знакомого дома.

Пётр Игоревич уже ждал меня. Он стоял возле машины, припаркованной у ворот, и, увидев подъехавшее такси, сразу направился к нам.

Я расплатилась с водителем, открыла дверь и попыталась выбраться, одновременно удерживая коробку с тортом, сумочку и телефон.

— Подожди, — сказал Пётр Игоревич, заглянув в салон. — Давай помогу.

— Только осторожно.

— Что там?

— Торт.

— Я вижу, что не чертежи.

Он протянул руки, но я не спешила отдавать коробку.

— Его нельзя наклонять.

— Хорошо.

— И переворачивать.

— Это я тоже постараюсь пережить.

— Пётр Игоревич, я серьёзно. Он муссовый.

— Вера, отдай мне торт.

Я наконец выпустила коробку из рук и осторожно выбралась из машины.

Пётр Игоревич направился к багажнику.

— Нет! — остановила его я. — Только не туда.

Он обернулся:

— Почему?

— Там жарко. И он будет скользить.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, потом перевёл взгляд на коробку.

— Хорошо. Какие ещё условия перевозки?

— Больше никаких.

— Ты уверена?

Я почувствовала, что он едва сдерживает улыбку.

— Почти.

Пётр Игоревич открыл заднюю дверь и поставил коробку на сиденье.

Я наклонилась, проверяя, ровно ли она стоит.

— На повороте съедет, — заключила я.

— Значит, пристегнём.

Он вытянул ремень безопасности и закрепил им коробку.

— Теперь твой торт защищён лучше, чем некоторые пассажиры.

— Зато доедет целым.

— Если после такой подготовки он не доедет, это будет серьёзный удар по моей профессиональной репутации.

Я рассмеялась. Пётр Игоревич закрыл заднюю дверь и открыл передо мной переднюю пассажирскую дверь.

— Садись.

Я устроилась рядом с ним. Он обошёл машину, сел за руль и посмотрел назад, ещё раз проверяя коробку.

— Родителей вы предупредили? — спросила я.

— Предупредил.

— Надеюсь, они не сердятся, что я так неожиданно?

— Мама спросила, успела ли ты пообедать.

— А вы что ответили?