Мила наблюдала за моими приготовлениями с нескрываемым удовольствием.

— Ты собираешься чертежи показывать или замуж выходить?

Я стояла перед раскрытым шкафом и уже в третий раз меняла блузку.

— Не говори глупости.

— Конечно. Какие могут быть глупости? — невинно согласилась она. — Именно поэтому ты уже двадцать минут выбираешь между белой рубашкой и белой рубашкой.

— Они разные.

— Безусловно. У одной пуговицы перламутровые, у другой — белые. Мужчина сразу поймёт всю глубину различий.

Я бросила в неё свитером.

Мила рассмеялась.

— Надень голубую.

— Почему голубую?

— Потому что в белой ты похожа на отличницу, которая пришла сдавать экзамен. А в голубой — на красивую отличницу, которая уже всё сдала.

Мы вышли из здания и пошли рядом. Снежинки продолжали беззвучно падать, ложась на плечи и ресницы. Свежий снег мягко похрустывал под ногами, и в этой белой кружевной пелене было непередаваемо приятно просто двигаться в одном ритме, разделяя общую тишину.

— Вера, вы никогда не замечали, что снег умеет делать город тише? — негромко спросил Пётр Игоревич.

— Замечала. Поэтому я его и люблю, — так же тихо ответила я.

Мы свернули в переулок, ведущий к моему дому. Дорога здесь шла под уклон и после вечернего перепада температур превратилась в настоящий каток, слегка припорошенный свежим снегом. Я поскользнулась, глупо взмахнув руками, и едва не потеряла равновесие.

— Осторожно, — Пётр Игоревич отреагировал мгновенно. Он подхватил меня под локоть, удерживая на месте. Его хватка была крепкой и уверенной.

— Держитесь, здесь совсем не посыпано, не успели, — он не отпустил мою руку, а аккуратно перехватил мою ладонь и устроил её на рукаве своего пальто. — Так будет надежнее. Привыкайте опираться на надежные конструкции, Вера. Внутри меня всё замерло, а сердце, кажется, пропустило удар.

Я послушно сжала пальцами плотную шерсть его пальто. Мы пошли медленнее, подстраиваясь под шаги друг друга.

То, что он был рядом, то, как уверенно он вел меня по скользкому тротуару, лишало всяких слов. Да и говорить не хотелось.

Всё, что происходило между нами сейчас, было гораздо громче любых разговоров об архитектуре.

Так, в полном, оглушительном для меня молчании, мы дошли до моего подъезда.

Старый пятиэтажный дом встретил нас тусклым светом козырькового фонаря.

Я остановилась и повернулась к нему, собираясь сказать дежурное «спасибо», но Пётр Игоревич вдруг шагнул ближе. Расстояние между нами сократилось до опасного минимума.

Я затаила дыхание.

Он поднял руку. Его длинные пальцы без перчатки коснулись края моего капюшона.

Я почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение его теплой ладони совсем рядом со своей щекой. Сердце заколотилось где-то в горле.

— У вас весь капюшон в снегу, — тихо, почти шепотом произнес он, аккуратно стряхивая белые хлопья с ткани.

Его пальцы на секунду задержались у моего лица, а взгляд скользнул по моим губам. — Ну вот. Теперь порядок.

Я машинально потянулась рукой к тому месту, где только что была его ладонь, словно пытаясь удержать уходящее тепло и повторить его движение.

Провела по ткани — снега уже не было.

Нервно сжав голые пальцы, я опустила руку. Перчатки, как назло, остались на самом дне сумочки. Пытаясь скрыть смущение, я принялась искать ключи. Замок не поддавался, пальцы совершенно не слушались.

Пётр Игоревич заметил мою возню, перехватил озябшие руки и медленно взял их в свои ладони. Сердце окончательно пропустило удар.

— Замёрзли?

— Немного.

— Холодные.

— У меня всегда так... — голос предательски прервался и прозвучал совсем глухо.

Он осторожно поднёс мои ладони ближе и стал согревать их своим дыханием. Первый палец. Второй. Третий... Так естественно. Так спокойно.

А меня внутри охватило волнение до крупной дрожи.

— Всё хорошо? — снова его тихий вопрос.

Я судорожно кивнула. Было непередаваемо приятно, но эта близость пугала своей правильностью.

Не выдержав накала, я слегка дернулась, высвобождая руки.

Он сразу всё понял.

Мягко отпустил мои ладони и отступил на шаг, возвращая привычную дистанцию.

Но его глаза, казавшиеся совсем темными в полумраке двора, смотрели на меня с такой теплотой, что у меня закружилась голова.

— Идите домой, Вера. Грейтесь. И не забывайте про Делфт.

— Спасибо, Пётр Игоревич... За всё, — выдохнула я, чувствуя, как мелко дрожит голос.

— До встречи в мастерской, — он тепло улыбнулся, дождался, пока я наконец справлюсь с тяжелой дверью подъезда, и только после этого развернулся, мгновенно растворяясь в белой снежной пелене.

— До встречи в мастерской...

Эхо его слов до сих пор звучало в голове, заставляя сердце биться чаще. Он хочет увидеть меня снова. Укутавшись в одеяло, я бессмысленно улыбалась потолку. Сон не шёл. Внутри разливалось глупое, счастливое тепло. Вытянув перед собой руки, я долго разглядывала ладони в слабом свете, падавшем из окна. Кожа всё ещё помнила прикосновение его пальцев и тёплое дыхание, которым совсем недавно он согревал мои руки.

Пётр Игоревич...

Невероятный. Чуткий. Мысли о нём одновременно пугали и кружили голову, не позволяя стереть с лица улыбку.

Прошло несколько дней. Я старалась жить как обычно. Лекции сменяли одна другую, вечерами я сидела над расчётами, перечерчивала узлы, снова и снова возвращаясь к своему проекту.

Но каждый день заканчивался одинаково. Я вспоминала мастерскую. Высокие окна. Запах дерева и бумаги. Разложенные на столе чертежи. И Петра Игоревича.

Поймала себя на мысли, что уже второй раз перечитываю одну и ту же страницу учебника, совершенно не понимая написанного. Закрыла книгу. Улыбнулась.

Нет. Так дело не пойдёт.

Утром я проснулась раньше будильника. За окном только начинало светать. Несколько минут лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину. Сегодня мастерская. От этой простой мысли внутри стало тепло. Я поднялась, открыла шкаф и привычно потянулась к любимому серому свитеру. Подумала: Повсюду графит, уголь, маркеры, пыль от резки макетного картона... Потом почему-то остановилась. Рядом висел светло-молочный. Светлый свитер для мастерской — настоящее безумие. К концу дня от него ничего не останется. Но я всё-таки достала его, приложила к себе и тихонько рассмеялась.

Мою привычную практичность неожиданно победили его мягкость и красота.

— Какая разница, Вера? Это же просто свитер.

Он ведь смотрит на мои чертежи, а не на одежду. И всё же серый свитер так и остался висеть в шкафу. По дороге в институт я поймала себя ещё на одной странности. Мне хотелось прийти немного раньше. Не потому, что боялась опоздать. Просто хотелось успеть. К чему именно — я и сама не смогла бы ответить.

Когда я подошла к двери мастерской, сердце неожиданно забилось быстрее. Я осторожно нажала на ручку. Он уже был там. Стоял у большого стола, склонившись и внимательно разглядывая чью-то вчерашнюю клаузуру. Услышав шаги, поднял голову.

— Доброе утро, Вера.

Я замерла всего на мгновение. Он впервые назвал меня по имени, когда мы наедине и так близко друг к другу.

— Доброе утро, Пётр Игоревич.

Наверное, ничего особенного не произошло. Но именно в такие минуты жизнь почему-то незаметно меняет своё направление.

— Вы сегодня невероятно рано, Вера, — Пётр Игоревич мягко улыбнулся и отложил в сторону эскизы, которые изучал.

Его взгляд на мгновение задержался на моём молочном свитере. Мне показалось, в его глазах промелькнуло одобрение. Или мне просто очень хотелось в это поверить?

— Обычно студенты после зачётной недели отсыпаются до полудня, — улыбнулся он.

— Мне хотелось успеть до того, как здесь начнётся суматоха, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал, и аккуратно опустила на большой деревянный стол тяжёлую сумку с ноутбуком.