— Почему ты возвращаешь их в исходное положение?

— Чтобы восстановить симметрию.

— Зачем?

Он повернулся ко мне.

— Потому что симметричное распределение массы снижает крутящий момент.

— После того как ложи вернутся на свои места. Через девять минут. Но всё это время система будет перемещать несколько сотен тонн внутри уже раскачивающегося здания.

— У тебя есть другое предложение?

— Есть вопрос. Почему ты пытаешься остановить движение?

— Потому что это здание, Вера, а не корабль.

— Именно поэтому оно не может уйти из зоны шторма. Значит, должно приспособиться к нему.

Он откинулся на спинку кресла.

— Конкретнее.

Я взяла карандаш и провела линию вдоль внешнего кольца.

— Ты воспринимаешь ложи как дополнительную нагрузку. А если использовать их как часть системы стабилизации?

Знакомый холод мгновенно разлился внутри. Так же говорил Пётр. Не повысив голоса. Не объясняя. Окончательно. «Вера, это несерьёзно». «Вера, ты не понимаешь наших условий». «Вера, оставь эти европейские фантазии».

Я положила карандаш на стол.

— Тогда зачем ты меня позвал?

— Чтобы ты доказала свою идею.

— Ты только что сказал, что этого не будет.

— Потому что пока я вижу красивую концепцию, а не решение.

— Ты даже не попытался её рассмотреть.

— Я остановил тебя в том месте, где ты начала убеждать меня словами. В Делфте ты так не делала.

— В Делфте ты умел слушать.

— А ты умела считать.

Мы смотрели друг на друга через стол. Первой отвела взгляд я.

— Сколько у меня времени?

Владимир посмотрел на часы.

— Через сорок минут подключаются конструкторы из Мюнхена.

— Сорок минут на расчёт системы, которую твоя команда не смогла создать за несколько месяцев?

— Ты сама сказала, что она неверно поставила задачу. На правильную постановку сорока минут достаточно.

— А если я ошибаюсь?

— Я выброшу твои расчёты и вернусь к своему варианту.

— А если права?

— Выброшу свой.

Он произнёс это так спокойно, что я не сразу поняла смысл.

— Просто выбросишь?

— Вера, мы строим зал, а не памятник моему самолюбию.

Владимир вернулся на своё место и развернул ко мне второй ноутбук.

— Здесь исходные параметры. Масса каждого модуля, диапазон перемещения, ограничения по ускорению, скорость приводов. Данные с датчиков фасада — в отдельной папке.

— Мне нужна модель без автоматического возврата лож в нейтральное положение.

— Уже открыл.

— И отключи ограничение на асимметрию.

Он посмотрел на меня.

— Уверена?

— Нет. Поэтому и проверяем.

— Хорошо.

Следующие полчаса мы почти не разговаривали. Я меняла положение модулей, запускала симуляцию, возвращалась к исходным данным и снова перестраивала схему. В первой модели амплитуда колебаний только увеличилась. Во второй возникла опасная нагрузка на направляющие. Третья заставила всю верхнюю галерею сместиться слишком резко. Владимир молча следил за цифрами.

— Можешь сказать, что идея провалилась, — не выдержала я.

— Пока провалились три расчёта. Идея ещё жива.

— Великодушно.

— Не отвлекайся.

Я снова запустила модель. На этот раз ложи начинали смещаться не после удара ветра, а за несколько секунд до него, ориентируясь на показания внешних датчиков. Два свободных модуля уходили вниз, ещё три плавно перемещались вдоль кольца в противоположный сектор. Здание дрогнуло, но вместо нарастающего кручения возникло короткое затухающее колебание. Владимир подался вперёд.

— Повтори.

Я повторила. Он быстро ввёл новые значения скорости ветра.

— Теперь порыв меняет направление.

Модель перестроилась. Один из модулей не успел занять расчётную позицию, но остальные компенсировали отклонение.

— Ещё, — сказал Владимир.

— Какую скорость?

— Максимальную из зафиксированных в этом районе за последние пятьдесят лет.

— Решил сразу уничтожить мою идею?

— Если она уничтожается цифрами, лучше сделать это здесь.

Я ввела показатели. Красные линии облепили оболочку. На экране вспыхнули предупреждения, но центральная часть здания сохранила устойчивость. Владимир несколько секунд молча смотрел на результаты. Затем придвинул клавиатуру и открыл таблицу.

— Нагрузка на северо-западный узел снизилась.

— На семнадцать процентов.

— На девятнадцать и четыре десятых, — поправил он.

— Я ещё не успела пересчитать крайний модуль.

— Если изменим траекторию третьей ложи, получим больше двадцати двух.

Он быстро набрал команду и снова запустил модель. На экране появилась новая кривая.

— Двадцать три и один, — прочитала я.

— Ты права.

Я посмотрела на него. Владимир продолжал изучать график, словно ничего особенного не произошло.

— Что ты сказал?

— Что при активном перераспределении модулей крутящий момент снижается. Ты права.

— И всё?

Теперь уже он поднял голову.

— А что ещё?

— Не знаю. Обычно после признания моей правоты следовало длинное объяснение, почему я всё равно ничего не понимаю.

Во время обеда Владимир предложил посидеть дома, тихо. Вечером отметить мое назначение на должность.

— Извини, Вера, пока звездочки не обмоешь, генералом не станешь, —сказал он. — Анна приготовила нам ужин. Посидим, поговорим, так сказать, «за рюмочкой чая», — предложил он.

Я пошла переодеваться в спортивный костюм. Так удобнее. Можно было сесть по-домашнему, калачиком свернуться на диване, поджав ноги, расслабиться. Владимир тоже надел домашние брюки и футболку. Широкие плечи, ослепительно белая футболка, уверенное лицо хозяина жизни. Домашняя простота ему шла. Встреча была не только без галстуков, но и без привычной униформы—деловых костюмов.

Мы встретились в гостиной, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Принцип понятен. Расслабляемся по полной. Бутылка виски на длинной каменной столешнице казалась лишней деталью в этом безупречном интерьере. Но сейчас нам обоим было плевать на форму и геометрию. Нам нужно было заземлиться. Смыть этот дикий, звенящий в ушах адреналин.

Я сидела, обхватив руками тяжелый стакан, и чувствовала, как тепло лениво растекается по венам, отпуская скованные за день плечи. Владимир сидел напротив. Он в футболке напомнил мне сразу того молодого парня из Делфта. Мраморный Демиург исчез. Орион из Мюнхенского зала — тоже. Напротив меня сидел человек, который умел уставать.

— Ты была чертовски хороша с немцами, Вера, — глухо произнес он, глядя на то, как янтарная жидкость качается в его бокале. — Твой акустический аргумент... Старик Ганс чуть очки не проглотил.

Я, выпив несколько глотков крепкого напитка, рассмеялась.Напряжение, копившееся месяцами, выходило наружу через этот смех.

— Да уж. А помнишь... помнишь, как Ганс кричал про архитектурную логику? «Мы три месяца считали!» А ты ему: «Сроки не укрепляют конструкцию». Господи, Владимир, ты не изменился. Ты и в Делфте был таким же непробиваемым танком.

— Я изменился, — тихо ответил он, подняв на меня глаза.

В них больше не было холодного блеска. Только странная, застарелая усталость.

— В Делфте я хотя бы умел надеяться.

Смех застрял у меня в горле. Я сделала большой глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод. Тень Петра, которая весь день маячила на задворках сознания, наконец обрела голос.

— Я дура, Володя, — вдруг вырвалось у меня.

Имя из прошлой жизни прозвучало непривычно мягко.

— Какая же я дура... Я ведь все эти годы думала, что ты тогда, перед моим отъездом, просто издевался. Про все... А я уехала к Петру. Я ведь искренне верила, что буду счастлива. Сказала тебе: «Я люблю его, я выхожу замуж». Помнишь?

— Помню, — выдохнул он. — Каждое слово помню.

— Я ведь променяла не Европу, Володя. Я свои мозги променяла! На тапки, на шторы, на чертовы кастрюли! — мой голос сорвался, в глазах предательски закипели слезы обиды на саму себя.